По окулярам без оправ сразу признал Максима. С минуту пьяно соображал, что же дальше? Его давно обыскались в Москве, а он здесь напропалую окучивал престарелых работниц Калиновского ЗАГСа. Он вернется со щитом, а я на щите. Он добудет для Кармашиков неопровержимые доказательства, выиграет суд, отстроит им новую дачу… Ему же и достанется моя Лилечка. А со мной все ясно. Меня рано или поздно найдут с табельным оружием и без записки, как и накаркал прозорливый Чебок.
Короче, тупо набью ему морду! Что называется, впрок. И погнался за аблакатом, забыв о своей расстегнутой ширинке. Кричал вдогонку, а тот все не оборачивался и не приближался, а только отдалялся, сколько бы шагу я ни прибавлял. Когда пересекали площадь, на долю секунды отвлекся взглядом на валявшийся под ногами булыжник, а когда поднял глаза, Максима и след простыл. Сколько бы я ни метался, ни вышаривал в темноте, он будто сквозь землю провалился, стаял в сумерках.
Ко мне степенно подошел Харитонов:
– Чего сорвался? Спугнул кто-то? Там же не было никого.
– Как же не было, когда окна горят и люди еще работают! – и показал на здание. Но в окнах не горел больше свет. Вся площадь погрузилась в вечернюю тишину.
– Не, у нас в это время никто не работает. Все по домам сидят, – и подозрительно глянул на меня, – а тебе точно можно пить? Давай я за руль. Где твоя машина?
Точно, машина! Сорвался к «Инфинити», но и ее как ветром сдуло. Но я не слышал и не видел, чтобы кто-то выезжал с площади… Может, правда не было ничего? Не люблю, когда за нос водят. А меня определенно водили за нос.
Уступил Харитонову место водителя, а сам прикорнул на пассажирском сиденье. С другом можно ехать с закрытыми глазами. Ему доверяю как себе. Но странный он какой-то. Раньше были на одной волне. Теперь он ничему не удивлялся, подробностей не выяснял. Не проявлял интереса ни к нашему общему прошлому, ни к настоящему врозь. И на мои вопросы в основном отвечал сдержанно и пространно, взвешивая каждое слово. Раньше у него были светлые глаза навыкате и мягкие, напоминающие пух, волосы с ранними залысинами. Теперь смотрел с прищуром, сдирая взглядом людскую шелуху. Тогда он был как принц из сказки о Золушке, восторженный и неискушенный, а потом его унесла ураганом злая фея Гингема. Весь неприкаянный, неудобный, потрепанный, заросший. Походка нескладная, сломанная: руки, ноги сами по себе, головой туда-сюда вертит.
Пока я дремал, Харитонов все же заплутал. Ничего не видно кругом. Добирались почти вслепую, на ощупь. Путь в четверть часа неопределенно растянулся. Дорога нарочно изводила, находила наиболее крутые овраги, опрокидывалась косогором и вспучивалась холмами. Я уже начал сомневаться, а знает ли Харитонов дорогу к себе? Повернулся к нему – а Харитонова нет, и машина едет сама. Волна холода окатила меня.
Очнулся от собственного крика.
– Ты чего? – дернулся рядом Харитонов.
– Да так, привиделось чего-то…
Впереди в свете фар увидел знакомую машину. Аблакат тоже в Стекло прется. Конкурирующая фирма. Попросил Харитонова нагнать его. Но тот меня не послушал:
– Тоже на тот свет торопишься? В аду очередей нет. На мосту догоним.
И точно, нагнали у ручья. Соперник мой оказался отчаянным. Залихватски перескочил ручей через «мост» (все те же два почерневших от времени бруса с редкими перекладинами). Насколько мне этот Максим был неприятен, но даже я за него испугался.
– Он, походу, пьяный, – присвистнул Харитонов.
– А есть другая дорога? – достал телефон. Нет сети.
– У нас не все операторы зарегистрированы. Ничего, приедем, залезешь на березу и с нее загрузишь свою карту. В поселке со связью лучше, а я тебя без всякой карты довезу.
И мы покатились вдоль ручья. Ехали-ехали, а ручей все не заканчивался. Но в какой-то момент вместо воды потянулась просека, по обеим ее сторонам – дикие кусты орешника, невысокие побеги кленов и ольхи… Иногда под нашими колесами хрустели сгнившие остатки шпал… Это как ночью по лесу – от тебя ничего не зависит, есть одна основная тропинка, идешь по ней, главное – не сворачивать никуда.
Впереди наконец показались огни. Спасительная просека вывела к Стеклу. Проехали единственную улицу. На краю поселка свернули в один из дворов, остановились у последнего дома. Нас обступили двухэтажные бараки и гаражи, каркасно-металлические, кирпичные, бетонные… Харитонов поклялся, что машину мою без сигналки ни разу не тронут, это не гетто, а рабочий поселок, но указанные на стенах и заборах контакты продавцов «соли для ванн» говорили об обратном. Иногда попадались «концептуальные» надписи, типа «Найду – казню», «Не верь алкашам, они дерзкие», «Бабы – не то, во что», «ПШЛНХ», «Скучно на свете без драки», «Сами вы воры, суки»…
Где-то в отдалении шумел дискач. Прошли вдоль гаражей, протиснулись меж дровяных сараев и выползли на пустырь, посреди которого стоял суровый вагон-ресторан, тоже весь проржавевший, списанный и исписанный. Отсюда и просачивались басы. Как его сюда приволокли, ума не приложу. С двух концов вагона периодически вываливались люди, тут же рядом присаживались на сваленные бревна и, не теряя своей развязности, пыхали сигаретами, сплевывая себе под ноги.
Я на таких же бревнах и возле таких же сараев и гаражей тоже когда-то учился курить с разными фильтрами, «дегустировал» всякие напитки, даже на лайте экспериментировал с некоторыми веществами. Я вовремя уехал из родного города, а пацаны мои – нет. По одному уходили в мир иной. В каждом знакомом окне по трупу. На секунду сделалось не по себе. Местные запросто могли нахлобучить мне только потому, что не знали меня. Кажется, здесь до сих пор принято пояснять за шмот. И плевать им, что я сам из такого же двора. Какие-то малолетки, споив участкового, раздели его и вывели в центр и, как цыгане прирученного медведя на цепи, заставили плясать. Без всякого соображения валялся он у них в ногах, рычал как раненый и блевал на туфельки и кеды. Хотелось выстрелом в небо разогнать всю эту кодлу, схватить капитана за грудки, потрясти его как следует: «Что ж ты позоришься, падла!» – и отправить отсыпаться. Но такая апатия охватила!
– Заходи – не бойся, выходи – не плачь, – пригласил меня Харитонов в вагон.
В вагонном сумраке и табачном чаду народ набился как сельди в бочку. На головах друг у друга сидели. Густо запахло живой водкой. В плотной дымовой завесе, хоть топор вешай, мы с трудом продвигались меж двух рядов столов. Наконец Харитонов высмотрел «своих» – деповских слесарей. Он нас даже не представил, сразу плюхнулся на свободный стул и припал к штрафному. Действительно, к чему эти условности? Никто не обратил на меня внимания. Обычно в таких местах чужаков сразу примечают и сходятся в рукопашную, и все заканчивается поножовщиной, а тут ни до кого дела нет. Ну пришел и пришел. Слесаря, бесстрастные и несуетливые, движения как в замедленной съемке, ни к чему уже не притрагивались (на столах селедочные шкурки и крошки от черных сухарей), а просто, довольно покрякивая, развалившись за столом, синхронно по-бычьи сопели, хранили общее молчание, действующее на окружающих убедительнее всех слов, изредка переговариваясь ничего не значащими фразами. Не то чтобы отдыхали после трудового дня, а им в принципе некуда было торопиться. Вроде и не говорили ничего, и не делали, а только смотрели. С внешним миром обменивались загадочными, одним им известными сигналами. А все равно чувствовал себя среди них не в своей тарелке. Впечатление, как от городских бальзаминовых тополей, вроде бы на вид крепких, но внутри трухлявых, изъеденных древесными червями. Один с костным хрустом разминал себе шею. Второй щелкал суставами пальцев. Третий, безучастно тасуя колоду карт, чуть задержал на мне туманно-серый взгляд, и я вспомнил, вернее, догадался: это и есть Злыга.
Решил выйти на уровень взаимопонимания с новыми знакомцами, наладить общение. Пробовал подозвать официантку. Но одно дело – хотеть, а другое – мочь. При такой посадке, примерно в полсотни, еще надо докричаться до подавальщицы. Или самому продираться через толчею до бара-кассы, чтобы сделать заказ по напиткам. Пацаны надо мной сжалились. Отобрали у кого-то и пододвинули стул, налили, а в качестве закуски предложили пару слипшихся пельмешек и плавающий в рассоле надкусанный пупырчатый огурец. И даже разговором заняли:
– А правда, что в Москве все на «Инфинити» ездят? А то у нас тут один дохвастался, – подперев выставленный подбородок рукой, из которой дымилась сигарета, кивнул в мою сторону Злыга.
– А еще у МКАДа лежит гора золота, бриллиантов, изумрудов, – пробовал отшутиться, – и москвичу достаточно взять лопату, чтобы начать грести деньги…
Передали из рук в руки гитару, и Харитонов взялся перебирать струны. Злыга сделал знак рукой, и общая музыка стихла. Эта деповская зондеркоманда хором затянула:
Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас,
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас[8].
За ними весь вагон, тронутый и промасленный чужой выдуманной ностальгией, очень слаженно подхватил строчки, высветившие потаенные закоулки их тоскующих душ.
– Они что, танкисты? – шепнул Харитонову.
– Они с железки. Просто песня хорошая. Про смерть. В таком состоянии хорошо поется про смерть.
Это вообще странно, исполнять песни от лица лирического героя – покойника. Так же странно смотреть Лилины фильмы, где повествование ведется покойником. Тот же «Бульвар Сансет» приходит на ум… Весь мир держится на личном опыте переживания смерти тех, кого уже нет.
Я жалел, что пришел морочиться сюда, как бы Харитонов ни расхваливал это место. Будто в душегубку поместили. Под веками жжение, заволакивало мысли… Вдруг потянуло знобком, кто-то догадался открыть окно или двери оставили нараспашку… Через минуту к нашему столу сквозь адскую толчею из потных разморенных тел пробралась девушка и легко устроилась к Злыге на колени. Я чуть задержался на ней взглядом, припоминая, где раньше видел. Харитонов чуть запнулся в одной строчке и, отняв пальцы от грифа, кашлянул в кулак. И я понял: это и есть Дина.