Выйдя во двор, обернулся. Харитонов жил в двухэтажном каркасно-деревянном бараке. Их наверняка строили все те же пленные немцы. Издали можно предположить, что это такая большая дача. Правда, на моей Ивантеевской все же предусматривалась канализация. Здесь же уличные клозеты, в один из которых вчера угодил (не помню, как выбрался, наверно включился режим автопилота), и неисправная водоразборная колонка, неожиданно выплевывающая воду. Не удержался и, обходя небольшое болотце с богатой растительностью, ступил на прогнивший поддон, нажал на рукоятку и прильнул губами к ледяной зубосводящей струе. Выпустил из колонки еще несколько литров, глядя, как растекается вокруг меня озерцо.
Огляделся, покружил туда-сюда и понял, что без денег и документов некуда больше идти, кроме вагона-ресторана. Не хотелось туда. Еще один вечер в той компании не выдержу. Бухнуть паленки, а потом с наслаждением подыхать! Хотя не осуждаю пьющих людей. Все наши пейзажи, вся наша жизнь располагают к мыслям об алкоголе и смерти. Возле вагона – никого. На пустыре гоняли мяч. Доносились вопли, удары, свисток. Вчерашняя деповская «расстрельная команда» затеяла игру. Всюду вместе, как слипшийся кусок не скажу чего. Наверно, это началось с малых лет, когда объединялись, чтобы вместе отбиваться от старших. Потом выросли, но привычка дворового братства сохранилась. В таких ватагах непременно самая фееричная девчонка ходит с главарем. Меня однажды на глазах у такой побили. Душманов простил, а фею – нет.
Некстати заморосило. Забежал в вагон. Здесь гулял сквозняк, подсыхал только что вымытый пол. Над барной стойкой по телику «Пираты XX века». У открытого окна двое. Харитонов и Дина. Харитонов поправлялся водкой и соскребал с чугунной сковородки с обломанной ручкой остатки пригоревшего и посыпанного подсушенным укропом желтка с подрумяненными ломтиками колбасы. Напротив него – Дина с приложенными к глазам двумя половинками сырого картофеля. Со вкусом во рту перекатывала карамельку.
На столе выложены мои бумажник, ключи и телефон. На спинке свободного стула Гришина куртка. Все цело, все на месте. Теперь с легким сердцем и чистой совестью можно ехать домой! От радости готов был расцеловать обоих. Но наутро здесь все какие-то угрюмые, нелюдимые, лишнего слова не вытащишь. И мое надтреснутое самочувствие тоже до сих пор затянуто остатками сна. Харитонов молча пододвинул в мою сторону сковороду, осоловело таращась в окно, как в телевизор, где в раскачивающихся от ветра дождевых полосах зондеркоманда носилась за мячом, словно за нитку с неба подвешенным, а сами – как котята. Страшные, но котята. Охота была месить грязь под ногами! С каждым ударом разметались брызги. Слышались сиплая брань и густой ржач. Я пригляделся: над ними величественно, эфемерно через все пространство проступала радуга. Неуверенно поиграв вилкой, я принялся доедать чужую яичницу. Тут только Дина отняла от лица картофелину, забрала мою сковороду и скрылась на кухне за барной стойкой. Через некоторое время вернулась с подносом: в горшочке дымились щи с мелко изрубленным мясом, в корзинке белый свежий рыхлый хлеб, на блюдце порезанная домашняя колбаса, которая на вкус оказалась нежной и сочной, со сливками и нотками душистого чеснока. Горячий чай без подстаканника, дотронуться невозможно.
Я с благодарностью все это принял. Уплетая за обе щеки, украдкой наблюдал за Диной. Вместо картофеля она теперь прикладывала к векам разрезанный лист алоэ. Рано или поздно отеки сходят, синяки отцветают, гематомы бледнеют, и на хорошеньком бледном личике проявляются милые тонкие черты, правда, еще нечетко прочерченные, будто через дымку, как фотоколлаж: много-много лиц наложили друг на друга, и получилось нечто усредненное, идеальное, симметричное, со стертой индивидуальностью. Словно ожившая покойница. Перед смертью черты лица всегда выравниваются.
Выкладывая на кусок хлеба бурый кружок колбасы, я жадно сглатывал, глядя, как под ее хлопковой блузой с перфорацией аппетитно темнели такого же размера ареолы.
– Все это помогает на ранних стадиях, – посоветовал ей на будущее, имея в виду алоэ: наверняка Злыга не раз еще приложится кулаком, – через сутки домашние средства неэффективны. Как мертвому припарки. Надо какую-нибудь рассасывающую мазь.
Дина глянула на меня как на пиздодельного, но ничего не сказала, будто вспоминала кого-то при виде меня. Словно я ей кого-то напомнил. Так иногда смотрят киноактеры в объектив камеры, когда по замыслу режиссера ломается четвертая стена.
Пока чай остывал, взялся за телефон. Много пропущенных от Лили. Не хотел ей набирать, нечем хвастать. Позвонил лишь сестре, предупредил, что задержусь на день.
Стакан все еще обжигал руки.
– Хозяюшка, а нет ли подстаканника?
Тут Дина не смолчала, щелкнула карамелькой в зубах:
– Ты сначала предыдущий верни. Он у меня, между прочим, подотчетный.
– Какой такой подстаканник? Я не брал. Вернул на место.
– Обыкновенный, с буковками «МПС» (Министерство путей сообщения).
– Сколько стоит? – и потянулся к бумажнику. Подавись своим подстаканником.
– Боюсь, тебе это дорого будет стоить, – похабно усмехнулся Харитонов, что на него не похоже, – и дело не в деньгах.
Дина тоже развеселилась. Очень глупо и странно вышло. Они меня, выражаясь приличным языком, все более обескураживали.
– Отложим «шутки за триста» до следующего раза? Мне вообще домой пора.
– С чего вдруг? – повернулся ко мне Харитонов, вроде как обиделся. Мне показалось, они с Диной с затаенной опаской переглянулись. Но та сразу отвела взгляд.
– Я ж предупредил, что проездом. Дела закончились. И тебе завтра на работу. Смотреть у вас все равно нечего, кроме отреставрированного храма и музея краеведения.
– Ну да, на стекольный завод ты уже ходил, – посмеялся он, – пока из очка всем миром вытаскивали, в голос кричал, что нашел стекольный завод. Хорошо, там неглубоко было.
– Я не помню.
– Еще бы помнил. Это ж Дине пришлось отстирывать твою одежду от каках.
Дина, сложив руки на груди и опустив голову, сдержанно улыбалась. Уголки губ чуть подрагивали… Вдруг в наше открытое окно со скоростью артиллерийского снаряда залетел футбольный мяч. Как по команде пригнулись. А мяч пролетел через стол в следующее окно. Это с какой силой надо было запустить его! Дина выскочила за ним. Харитонов хотел ей что-то сказать вдогонку, но замер на полуслове, весь посинел, покрылся потом, затрясся крупной дрожью, как с долгого похмелья. Он раскорячился и заерзал на полу. Я рванулся к нему, положив его голову набок себе на колени, как на подушку, и все это время, пока дикая судорога рассредоточивалась по всему телу, крепко удерживал, хотя на самом деле не знал, что делать и как поступить. Хотел позвать на помощь, но кого тут позовешь? Я просто смотрел и ждал. Секунды казались вечностью. Наконец он обмяк, зрачки стали реагировать на свет, и потихоньку начал «выплывать».
– Ты как, нормально? – самое глупое, что можно спросить в такой ситуации.
Тот, еле дыша, в знак подтверждения моргнул.
– Так не всегда, – сказал он немного погодя, как бы в оправдание или в утешение, чуть приподнявшись и вытерев рукавом с подбородка липкую, тягучую нитку слюны, – иногда просто голова закружится, судороги почти незаметные, все чувствую и все понимаю. А теперь и не помню ничего. Иногда ссусь в штаны, можешь себе представить?
– Может, в больничку?
– Больничка имеется, – слабо отвечал Харитонов, язык заплетался, – два раза в год, когда совсем речь и координация нарушаются. Гошан, не расстраивайся, симптомы убираются, и с этим можно жить, то есть уже все равно, умирать не страшно.
Но легче не стало. Всё на этом свете можно пережить, всё! Кроме головы. Она, как известно, не проходит. Жутко, когда находишься рядом и не можешь ничем помочь. Ком подкатил к горлу и засвербел. Есть такие люди, которым на роду написано маяться. Харитонов – один из них.
Он попросил оставить его. Оклемается и выйдет меня провожать. Ну как его теперь оставишь? А он только руку к уху приложил, оттопырив большой палец и мизинец, дескать, будем на связи, на созвоне, не пропадай!
Я вышел. Настроение хуже некуда. А тут еще зондеркоманда не унималась. Мяч улетел за гаражи. Дину водрузили на крышу одного из боксов.
– А самим влом подняться? – крикнул им. От досады не знал на ком зло сорвать.
Злыга, как ни странно, удостоил меня серьезным ответом:
– А нам туда больше нельзя, но ты валяй! Тебе сам бог велел. Нашла кошка когтеточку, – и многозначительно подмигнул Дине.
Сам Злыга чуть прихрамывал, я еще вчера заметил. Он как мебель, много раз поломанная, без спинок, с оторванными дверцами, но объемная, могущая со всей своей нескладной дури и пудовой мощи, с высоты собственного роста рухнуть на кого угодно.
Я от греха подальше по воротам залез на крышу. Снова открылся знакомый вид на гаражи, образующие настоящую путаницу улиц и дворов. В один из них спрыгнул и приземлился на подсохшее собачье дерьмо. И здесь как будто темнее, чем на той стороне. На ходу оттирая дерьмо от подошвы, медленно прошелся вдоль боксов. Совался во все щели, захламленные, заваленные рваньем, битым стеклом и другими отходами, пачкался, снова обжигался крапивой, натыкался на колюще-режущие предметы…
Дина не спустилась за мной, а, переходя с одной крыши на другую, сверху направляла меня, светила фонариком между стенами. Иногда как бы случайно под юбкой мелькали ножки. Оставшись наедине, мы то и дело переглядывались, держали друг друга в поле зрения. Наконец в одном из зазоров Дина за кучей сваленного строительного мусора высветила фонариком потертый мяч. Решив покрасоваться перед девушкой, я подкинул его и стал, как в детстве, чеканить с помощью ног и головы, непроизвольно разведя плечи и выпятив грудь, после чего сделал Дине пас. Она передала его зондеркоманде, а сама с места не сдвинулась, провожая взглядом удаляющихся игроков. Вроде как меня дожидалась. Поднялся обратно на крышу, еще больше приосанился: