лой спине, съехавшей на один бок, еле переступая чуть согнутыми, кривенькими сухонькими ножками в спущенных, застиранных, со свежими разводами гольфах. Сложив ладошку козырьком, стала выискивать серо-мутными глазками едва просвечивающий сквозь нечистую пелену неба диск солнца. Но в этот день его почти не было. Под вечер поднялся ветер, жестко хлестал по ее желтому лицу с отсутствующим взглядом и безвольно распущенным слюнявым ртом, трепал без того вздыбленный прозрачный пушок на узком черепе. Это была даже не старуха, а пустая скорлупка, мешок с хрупкими костями, а через безресничные щелки глядело чужое безумное существо. Пытаясь спуститься со ступеней, она выкрикивала имя, не то Гриша, не то Гоша (не разобрать), плакала, звала на помощь.
Я бросился вниз по насыпи к гаражам. В какой-то момент сверзившись, в вихре листвы бодро посыпался кубарем вниз, поднимая столбы пыли. Приподнялся, потирая ушибленные конечности, и дальше дал стрекача.
Пока грохотал по крышам, тоска все гналась за мной. И казалось, вот-вот догонит, задушит в своих тяжких объятиях. Гриша, помоги убраться отсюда! Любой ценой, на пределе сил вырваться из дурной действительности, выломаться из искривленного пространства, измененного сознания и разомкнуть порочный круг.
Выбрался на волю, а на воле никого. Возле гаражей, в свободных позах прислонившись к «буханке», засунув руки в карманы, в излюбленной манере веского молчания дожидалась чего-то зондеркоманда. С ними Дина и Харитонов.
Я к нему, чтобы предупредить!
– Стой! Нельзя с ними. Они не то, чем кажутся.
Но тот даже не повернулся в мою сторону. Будто не слыша меня, спешно помог Дине забраться в машину и сам туда же юркнул. Спрятались, как в домике.
– Ах вот кто у нас теперь ебарь! Стоило догадаться, – со вкусом сказал Злыга и вплотную приблизился ко мне. Со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками начал упреждать. – Тебя ж предупреждали, не шейся к ней. И не ради нее. За тебя переживали. Ей же дай волю, она бы суп из людей варила!
Я не стал больше ничего уточнять, а просто втащил ему. Помнил, как отшиб косточки в кулаке, боль пробила руку до самого плеча. А дальше как в тумане… Озверевшая зондеркоманда, оскалив пасти, навалилась скопом, сбила с ног и, сладострастно хакая, затоптала по спине, почкам и грудной клетке. Я сначала кое-как отбивался от насевшей своры, прикрывался, но потом перед глазами все поплыло, перестал обороняться, с тупой покорностью дожидался, пока не забьют до смерти.
Хлюпающего кровью оттащили к сваленным бревнам, чтобы не загораживал выезд. Захлопали автомобильными дверцами, заурчал мотор. Испуская густые клубы вонючего дыма, пыльный УАЗ с треском и лязгом развернулся, выкатился со двора и, подпрыгивая на выбоинах разбитой улицы, умчался. Звук мотора исчез вдалеке.
Череп ломило так, будто вот-вот распадется на части. Провел рукой по затылку, нащупал что-то влажное и липкое. От боли все мутно кругом. Зачем же мне голову оставили? Мучительно кряхтя, изредка срываясь на стоны, едва удерживаясь на ногах и с трудом неся на плечах налитую свинцом голову, кое-как доковылял до своей машины. Перебирая по ней руками, забрался внутрь, сполз по спинке кресла…
Не знаю, сколько времени прошло. За окном стемнело. Попытался завести машину. Стартер сначала протяжно и вяло ворчал, а потом вовсе перестал реагировать на поворот ключа. Зачем-то полез в багажник, хотя заранее знал, что искать домкрат и строп бесполезно. От обиды готов был разрыдаться.
Надежда умирает последней. От безвыходности закостылял к вагону-ресторану. Каждый шаг по-прежнему давался с усилием.
В окнах не горел свет. Не играла музыка. Не шумел генератор. Странно, позавчера здесь яблоку негде было упасть. Неужели решили поработать для разнообразия?
За одним из столов в тишине и потемках – двое (остатки свалившей злыговой шоблы). Уставились в черное окно, как на плейбэке [9], чтобы наблюдать через экран жизни за вечным приготовлением к смерти, дожидаясь команды сверху по рации, чтобы вовремя подать из генератора расщепленную на хлопья биоразлагаемую пену и спустить на землю снежный саван.
Больше нечего терять. Своих законных люлей я уже отхватил. Молча снял со спинки стула забытую Гришину куртку, со стола взял початую бутылку красного вина, которую те двое неспешно тянули. Впрочем, они не возражали.
Вылил вино в электролит, и мотор завелся. Все же я везунчик. Я сегодня от Дины ушел. А все равно душа не на месте. Не давало покоя, каким ей запомнился. А я их точно не забуду. Со мной, кроме отца, никто так не обращался, даже на работе. Всегда и везде давал сдачи. Всегда и везде крайнее слово за мной. А сейчас сбегу, поджав хвост?
Выбрался со двора и, значит, вырвался на свободу. Разогнался, утопив педаль газа, взревел двигатель, заскрежетало сцепление… Доехал до конца улицы. Позади – страшные бараки. Впереди – неизвестность. Справа потянулась знакомая просека. До последнего сомневался, можно ли отсюда выбраться? Как знак, на землю плавно опускался снег. Заработала все же снег-машина. К счастью, обошлось без ветродуя.
Спасительная просека вывела к знакомому ручью. «Мост» так и не починили. Действительно, а зачем? На том бережку сидел-дожидался какой-то подмерзший страдалец… Не узнать столичного высокооплачиваемого юриста! Чуть поодаль его машинка, залепленная листьями и припорошенная снегом. Я опустил стекло, высунулся из окна, помахал ему. Переходить через ручей поостерегся. На тот берег больше ни ногой. Он, кажется, не узнал меня. Невидящим остекленевшим взором смотрел сквозь меня, будто уже не здесь, а на полпути к своей «регистраторше».
Заголосил пугающе не своим голосом:
– Сама позвала. Сюда ехал – пьяный был – море по колено. Не помню, как перемахнул. А как обратно – не знаю. Кругами меня водит. Голову заморочила. Ведьма!
– Ты про регистраторшу свою? Как ее зовут? Хотя догадываюсь. Радуйся, что вырвался из ее мягких лапок. Я от нее тоже еле ноги уволок. Только у меня проводница была. Под разными личинами ходит… Ты вот что, ко мне забирайся. Не май месяц. Я знаю, как отсюда выбраться. А завтра придумаем, как вызволить твою тачку.
А он не слышал меня. Взявшись за голову, качался из стороны в сторону. Битый час упрашивал его на безопасном расстоянии. С трудом мои слова долетали. Никакой реакции. После долгих уговоров, потеряв всякое терпение (я и сам закоченел), плюнул и взял одиночный курс на Калиновск. По дороге успокаивал себя тем, что если Максим не дурак, а он не дурак, хоть и пьяный, если жить захочет, догадается переждать в машине до утра, пока не приеду за ним с подмогой. Я знал, где искать всю эту нечисть.
…По прибытии в депо будто чья-то неведомая рука провела ладонью и убрала свежий белый покров. Как тогда, за воротами на поворотном круге – бывший маневровый тепловоз. За ним в форме подковы – депо из нескольких цехов. Меня встретила знакомая дворняга, хлеща себя по бокам лохматым «бубликом». Веришь, нет: не до тебя, Лапа!
Прошел автостопный цех насквозь. Снова окутала темень, и от застоявшегося в этих стенах холода неприятно поползли мурашки. Неожиданно мокрую сонную тишину разорвал женский голос диспетчера. И голос такой всеобъемлющий, заполняющий собой все пространство! Его раскатистое эхо лишь усилило тревогу. Перешел через пути. С левой стороны козловой кран, груженные контейнерами фуры, полуприцепы… Вдалеке серебрился ангар. Ламповые карликовые семафоры утопали в пожухлой траве на фоне путевого хозяйства, заросшего березняком, и сквозь сизую пелену тумана светили куда-то в прошлое, запрещали маневры стоящим на путях поездам-призракам. Вдруг откуда-то сзади подали сигнал. Я с испугу отпрыгнул в сторону. Мимо проползла тепловозная громада, пахнущая горячим маслом и соляркой. Она пригнала несколько вагонов к освещенной платформе, где в ожидании курили так же неожиданно материализовавшиеся грузчики. Вагоны, поравнявшись с платформой, остановились, подбежал человек в ярко-оранжевом жилете со светоотражающими полосками и принялся их расцеплять.
Диспетчер проорала:
– Как только разгрузят, гони вагоны на десятый путь и толкай под горку.
Я подошел ближе. Никто не обратил на меня внимания. Вернее, приняли за своего. Кто-то даже протянул лопату:
– Гришань, чего стоим? Принимайся за работу.
Бригадир грузчиков сорвал пломбу с одного из вагонов, откатил дверь в сторону. Пахнуло свежей сырой землей, вернее, повеяло могильным холодом. И по его команде несколько человек принялись перебрасывать сыпучий груз в самосвал. Я не верил глазам:
– Мужики, вы чего творите? Это же кладбищенская земля! – вырвалось у меня.
Теперь заметили. Бригадир обернулся Злыгой, при виде меня завел глаза и крикнул куда-то в пустоту:
– Слышь, Диляра, опять твой за нами увязался. – И со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками начал упреждать: – Ну чего тебе не живется? Чего таскаешься за нами и смерти у всех выпрашиваешь? Кровь в жилах не течет? А бабы как раз питаются нашей кровью. Мы для нее работа. А ты пока развлечение. Поиграется и выбросит, как нас, на разгрузку «уголька», – смачно сплюнул в сторону «уголька». Плохо будет тому, кого зовут Гошей.
Тут только я понял, кто у них за диспетчера. Признал ее по голосу. Хорошо устроились, ничего не скажешь. Днем они слесаря и проводницы, а ночью полупрозрачные тени, хитиновые оболочки, как намеки, как мысли кого-то о ком-то, ходячие воспоминания, имя вертится на языке, но образ постоянно ускользает. Днем они держат в вагончике на запасных путях усталых машинистов, усыпляют их, а ночью бросаются им под поезда, «чистят» вагоны, пересыпают кладбищенскую землю… Днем они живут по соседству, ходят в библиотеку, пишут стихи, снимаются в кино, караулят у служебного входа театра… Но все время ждут своего часа, чтобы утащить в родной Калиновск, в родное депо, на родную Смородинку. Клара Цаханассьян спустя много лет вернулась в родной Гюллен за справедливостью, а Диле Марашке не нужно было надолго отлучаться из Калиновска. Она знала, что Гриша, восприимчивый к художественному слову, в столице будет ходить в кино, читать книги, ставить пьесы… О своей справедливости она напоминала ему там… Тени побросали лопаты и обступили меня. Пес, увязавшийся за мной, опустил уши, прогнулся в пояснице и стал прижиматься к моим ногам, жалобно скулить… Я по примеру Злыги тоже вдруг обратился к Хозяйке ночи. Нет у меня больше других защитников. С Диной я находился в одном рукопожатии от самой Смерти. Мы с этим злом за последние сутки сроднились. Оно теперь домашнее, прирученное. Со спокойным, отмоленным и все принимающим видом стоял наизготовку перед ними. Не кричал, все равно услышит: