– Дина, ты же умная добрая девочка. О тебе только думают, что ты плохая. Ты же любишь нарушать правила. В Москве есть одна семья. У них большая беда. Сделай для них исключение. У них больше нет ничего. Они ни в чем не виноваты.
Звенящая тишина. Не дает ответа. За спинами зондеркоманды высмотрел прячущегося бывшего дружка своего – Харитонова.
– Ну что же ты, брат? – было ему тихим укором от меня.
– Ты прости меня, Гошан. Но где-то ты и сам виноват. Зря тогда в первый день забрел в ее логово. Приглянулся сильно. Очень напомнил кое-кого. Стала искать среди твоих бывших знакомцев, с кем бы ты пошел к ней. Сказали мне идти. Получается, везде я подневольный. И там, и здесь… Мать твоя наотрез отказалась, пожалела тебя.
– А батя?
– Его не ищи среди нас. По земле ходит. Шаги неровные, но теплые еще. Найдешь его. Ему недолго осталось. Потом жалеть будешь, если не отыщешь.
– Хорош по душам трещать! – приказал Злыга, и тени снова пошли на меня. В ногах моих послышались щелчки: псина хваталась зубами за воздух, имитировала укусы.
– Стоять! – раздался голос диспетчера сверху. – Лучше поглядите, какой это мальчик. Ну вот что он здесь делает?
И теперь они с места не сдвинулись. Я же рванулся от них что есть мочи. Хватит испытывать судьбу! Услышал за собой свист, улюлюканье и собачий лай. Бежал куда глаза глядят, не чувствуя конечностей, выплевывая на ходу осколки сердца, мечтая поскорее пробудиться от жуткого непонятного сна с неясными остатками перевернутой разбавленной реальности. А верхний голос провожал, проникал в прыгающие мысли:
– Мне семья без надобности. Что живое, пусть живет. А что мое, будет мое. Что предложишь взамен?
– Не знаю, – сердце болезненными толчками било в горло.
– Знаешь, – усмехнулась нехорошо, – переживаешь за них, как за себя. Это ты у нас добрый и умный мальчик, всех жалеешь.
– Не знаю, – повторил, запыхавшись, – ничего у меня нет.
– Но все будет. И та семья, и та Лилечка. Отправляю тебя к ней на доживание. У нее, кроме тебя, ничего больше интересного. Очень многие будут тебя любить. А ты никого не будешь. Тебя на всех не хватит. У тебя впереди большая карьера. Всю жизнь через нее ко мне будешь идти. И путь этот будет разный, много печалей и радостей, но в целом хороший. А когда все появится и все закончится, ты сам приползешь ко мне на поклон. Искать покой и утешение…
Я все бежал и бежал, и голос за мной, как совесть, правда не моя, а навязанная, все тише, все прерывается… Увидел за невысокой насыпью несколько знакомых вагонов. Половина раздвижной двери одного из них, как всегда, открыта. Подтянулся, запрыгнул и тут же, ежась и дрожа, нырнул под деревянную лавку, чтобы не слышать гудков и обрывков трансляций, забуриться и захлопнуться изнутри. Нащупал в кармане звоночек, случайно дернул его, и тут изображение, как старая пленка, останавливается, вздувается, пузырится, тлеет и исчезает.
Глаза слепили ярким белым светом. Шипели рации.
– Уберите… – я жмурился и стонал.
– Вылезай давай, – пнули меня носком берца.
Добралась-таки зондеркоманда! Закрываясь от света, нехотя выполз из укрытия. Свет и вправду погас. Надо мной склонился патруль…
– На кой ляд ты заперся в этот вагон? А если бы прибили? – орал на меня в своем кабинете калиновский знакомец-начальник. – Не хватало второго московского трупа.
– А кто первый? – я, как подкошенный, бухнулся на другом конце длинного, отсвечивающего лаком стола для совещаний и с наслаждением залпом отпил из графина. Весь будто раздробленный после такой-то молотилки!
Он не сразу ответил:
– Аблаката вашего нашли вчера в Стекле. У моста через ручей. Рядом машина. Смерть от переохлаждения. Лисы лицо объели.
– Я же ночью его видел, – поперхнулся, – я же был вчера в Стекле. Он живой был. Я людей там видел, знакомился, ночевал…
– Я тебе объяснял, Стекло сломали, людей переселили. Там мусорный завод будут строить. Туда сатанисты ходят котят мучить. И наркоманы со шприцами… Ты тоже наркоман? Не кури дерьмо – приснится!
Вышел на крыльцо. Чаще задышал на небо с облаками, они как неразборчивые прыгающие надписи, залитые недавней дождевой водой. Еще раз проверил содержимое карманов. Все на месте. Даже механический звоночек с надписью по кругу «Прошу повернуть». В телефоне, как всегда, пропущенные звонки и несколько сообщений от Лили, одно другого истеричнее:
«Ты меня подвел. И ты мне срочно нужен. У меня задержка. Этого мне еще не хватало! Надо что-то решать».
«В Москве все на ушах. Твоего Прокыша уволили и возбудили дело за превышение, фальсификацию доказательств и незаконный оборот наркотиков. Преследовали какого-то известного журналиста. Надеюсь, ты не при делах?»
«Эти твари на последней программе заявили, что занимаются поиском способов идентификации родства с папой. Один из способов – личные вещи как носители его биологического материала. Желаю им удачи! Нам до сих пор не с кем посоветоваться. Максим на связь не выходит. И ты тоже! Ответь, пожалуйста».
«Вот что нам о вас с Максимом думать? Эти скоты нашли якобы папину кожаную куртку, на ней контактные латентные следы от взаимодействия с биологической тканью. Извлекли все признаки для анализа и сравнения ДНК, там полный набор хромосом. Эта куртка один в один как та, которую мы тебе с мамой подарили. Вы с Максимом иуды, предатели! Вас перекупили, вы слили инфу, а теперь прячетесь!»
Я, запустив пальцы за воротник, сдавливающий шею, стал оттягивать его, а другой рукой со свежими ссадинами на костяшках набрал сообщение:
«Ничего не бойся, я с тобой. Куртка на мне. Суда не будет. Скрипача не будет. Его отозвали. Вообще ничего больше не будет. Я выторговал для нас большую отсрочку. Жди, скоро буду».
Сам не знаю, как «отзовут» Скрипача. Может, он откажется от суда. И канет в Лету. Уедет на ПМЖ в Вальхаллен, как сын Надюши, или погибнет в аварии, как сын Подволодской… Все это уже было. Раз за разом, время от времени этот ребенок появляется, и его снова отзывают, взяв живую плату за чужую поломанную жизнь и за чужую несвоевременную смерть.
И да, я вернусь. Мы сядем втроем (с нами Лидия Сергеевна) за общий стол и все обсудим. И на завтра отправимся подавать заявление. За хороших девочек всегда дают приданое. Квартира, дача, карьера… Все как обещано. Раз в полгода моя молодая жена будет выносить мне мозг, но ведь это же неважно, когда любишь? И раз в полгода я буду напиваться, зная, что все напрасно. В остальное время буду счастлив и ни разу не вспомню о Дине. Ведь она не из тех, с кем живут. Она из тех, с кем «все было», кого стыдятся и вспоминают тайком, не часто, но периодически. Кого не выдадут даже под страхом смерти ни одной живой душе или даже в личном дневнике. Разве что в зашифрованном сценарии или случайному собутыльнику.
Напоминанием будет служить механический звоночек с надписью «Прошу повернуть». Все, что осталось от того мира, – ключ от всех прошлых и будущих тайн, при повороте которого все настоящее моментально исчезнет.
Кто-то положил мне на плечо руку, отеческую и родную. И стало легко. Я успокоился и заплакал от утешения, благодарности и жалости к самому себе.