Кублашвили показалось, что слова о своей безвозвратно прошедшей боевой молодости Карацупа произнес с какой-то едва уловимой грустью. Ведь ему довелось начать пограничную службу на прославленной дальневосточной заставе, которой командовал Иван Корнилович Казак. Тот самый, что в конце октября 1929 года с десятком бойцов отразил нападение большой группы вооруженных бандитов.
В глухую дождливую ночь враги перешли вброд мелководную пограничную речушку и, уверенные в успехе, с душераздирающими воплями ринулись в атаку. Но они рано торжествовали победу, их встретил сокрушительный отпор. За станковым пулеметом тогда лежал сам начальник заставы, а его жена, Татьяна, заняла на время боя место второго номера пулеметного расчета.
Без малого двести вражеских трупов осталось у иссеченных пулями кирпичных стен казармы, ставшей вторым домом для Никиты Карацупы.
— Обстановка, брат, была другая, — задумчиво повторил Никита Федорович. — В конце тридцатых годов японская разведка делала ставку на массовый заброс агентуры, проявляла на нашей границе бешеную активность. Белогвардейские диверсанты, хунхузы, контрабандисты всех мастей не давали покоя… Да и в конце концов дело не в количестве задержаний. Хорошо, просто замечательно, если бы они вообще не лезли к нам. А сейчас двадцать восемь — немало.
— Было бы больше, Никита Федорович, да осенью на операции сорвался Балет с мостков в речку и схватил воспаление легких. Как ни лечили, что только ни делали, а спасти не сумели.
— Какой еще Балет? — удивился Карацупа. — Насколько помню, в школе у тебя была Гильза. А Балет — у старшего сержанта… — Карацупа наморщил лоб. Он отличался завидной памятью, помнил имена и фамилии многих своих учеников и клички их собак. — У старшего сержанта Зимина, — уверенно сказал. — Да, у Зимина! Этот Балет крупный такой, темно-серой масти. Характер имел строгий… Следовик неплохой, весьма приличная собачка.
Кублашвили невольно отметил, что Карацупа сказал не «собака», а «собачка», и это в его устах звучало высшей похвалой. Так ласково мог говорить лишь человек, беззаветно любящий свою работу, свое дело.
— Вы не ошиблись, Гильза у меня была. Работал я с ней, задержания имел. Но тут Зимин в запас ушел. Определили Балета в резерв. Кто знает, сколько бы он там пробыл, да при прочесывании леса овчарка сержанта Анохина глаз потеряла. Начал Анохин Балета к себе приручать. Время идет, а толку никакого. Не подпускает его Балет, зубами, как волк, щелкает. Ну просто не собака, а Змей Горыныч. Анохин и в вольер войти не решался. Бачок с кормом на лопате подавал.
А мне Балет, сам не знаю почему, нравился. Пес, что и говорить, серьезный. Подумал: если наладить с ним контакт, — лучшего помощника и желать нечего… Одним словом, Гильзу передали Анохину, а мне — Балета.
Кое-кто отговаривал. Намаешься, дескать, с этим зверюгой, хлебнешь горя. Не работа будет, а мука.
— Ну и как? — с интересом спросил Карацупа.
— Повозиться, конечно, пришлось. Один раз чуть было полруки мне не отхватил.
Кублашвили до мельчайших подробностей помнил день, когда он принялся завоевывать доверие Балета.
Услышав свою кличку, пес повернул голову, насторожился. Он не бросился на Кублашвили, зная по опыту, что от человека его отделяет густая металлическая сетка вольера.
До этого дважды в день ему просовывали миску с едой. Длинным крючком вытаскивали пустую посуду из вольера. Кублашвили поступил по-своему. Ласково повторяя «Кушай, Балет, кушай!», он приоткрыл дверь вольера и спокойно поставил миску на пол.
Ничего подобного Балет не ожидал. Шерсть на загривке поднялась, он зарычал и подошел к миске. Неторопливо принялся есть.
Суп был вкусный, но — удивительное дело! — оказалось его совсем мало, чуть побольше стакана.
Балет вылизал миску и улегся, привалившись боком к деревянной стенке, отделявшей соседний вольер.
Положив голову на передние лапы, пес зорко наблюдал за Кублашвили. Этот худощавый сержант все больше и больше удивлял его. Смело, без всяких там крючков, забрал миску, снова плеснул в нее из кастрюльки стакан-полтора супу…
Маленькие порции, выдаваемые с интервалом в десять-пятнадцать минут, разожгли аппетит. Теперь Балет не то чтобы заискивающе, а скорее выжидающе следил за действиями своего нового хозяина.
Каждую свободную минуту Кублашвили проводил около Балета. И кормил его, если можно так выразиться, в час по столовой ложке.
— Повозиться пришлось, — повторил Кублашвили. — И немало. На четвертые сутки лед был сломан. Увидев меня, Балет вильнул хвостом. У нас стало налаживаться что-то вроде дружбы. Правда, дружба эта была не на равных. Один приносил суп, другой ел да еще рычал и смотрел исподлобья. Но постепенно все же нашли общий, что ли, язык. Начали мы службу нести. Я Балетом был доволен, и он, думается, на меня не обижался. И все бы хорошо, если б не подхватил он воспаление легких. Сколько мерзли мы с ним, мокли — и ничего, а тут на тебе, не выкарабкался… «Безлошадный» я теперь, Никита Федорович, — Кублашвили горько вздохнул: — Просто у разбитого корыта. Эх, как Балета жаль! — сказал дрогнувшим голосом.
— Вот и я так же остался, когда Ингуса моего убили. Отменный был пес, просто удивительный. Кажется, только говорить не умел. Бровью, бывало, шевельну, а он уже знал, что делать. Разве сумел бы я без него взять девять отпетых, да еще вооруженных нарушителей? Ни за что… Никогда.
Еще в учебном подразделении Кублашвили слышал необыкновенную ту историю, а тут представился случай услышать ее от самого Карацупы. Подмывало спросить: «Как же это вышло?», но одернул себя. Не следует злоупотреблять добротой Никиты Федоровича. И все же с языка сорвалось:
— Один против девяти?!
— Ну почему же один? — возразил Карацупа. — А Ингус?! Да-а, так вот, как-то ночью, проверяя линию границы, обнаружили мы с ним следы нарушителей. Это нынче в нашем распоряжении рации, телефонная связь с заставой… А в те времена вся надежда на собственные ноги, на трехлинейку, коня да собачку. Потянул Ингус по следу. Началась погоня. Болотистые распадки. Крутые сопки. Густые заросли ольхи.
По отпечаткам на земле я определил, что нарушителей девять человек. Не подумай, что бахвалюсь, но в сердце моем не закралось сомнение. Ежедневно перед выходом в наряд я внутренне готовил себя к возможным стычкам, продумывал, как поступать в самых различных ситуациях и обстоятельствах. И в этот раз у меня был готов план действий.
Настигли мы их примерно в четырнадцати или пятнадцати километрах от границы. Вижу, идут гуськом по лесной тропе. Ни минуты не медля и не раздумывая, громко приказываю: «Стой! Бросай оружие! Руки вверх!.. Загаинов, заходи справа! Лаврентьев, Козлов — слева, остальным — на месте! Заходи, окружай!..»
Ингус хорошо знал свои обязанности. Он помчался вперед, попутно цапая нарушителей за что попало.
Уже позже, на заставе, задержанные признались: нападение застало их врасплох, они растерялись, посчитав, что окружены отрядом пограничников.
Как видишь, Варлам, всякое у нас случалось. Вместе с Ингусом и горе мыкали, радость делили. Понимаю тебя и сочувствую, но отчаиваться не надо. Без потерь, сам знаешь, не бывает. Другого помощника готовить тебе придется. В резерве посмотрим. Кублашвили покачал головой.
— Не-ет, не будет уже у меня такого, как Балет. Да и бегать мне стало трудновато. Ревматизм, что ли…
— Мда-а… — протянул Карацупа и нахмурился. — И все же не уходи с границы. Вот на днях прочитал я у Хемингуэя, что каждый человек рождается для какого-то дела. Ты, Варлам, рожден для границы, А если здоровьишко пошаливает, то найдется для тебя другая, подходящая работа.
Карацупа поднялся со стула.
— Да, найдется! — повторил сердито, словно возражая кому-то. — Зайдем, поговорим! Шагом марш за мной! — и решительно потянул на себя обитую дерматином дверь.
Через несколько дней Кублашвили получил назначение на контрольно-пропускной пункт.
На КПП
1
Пограничный контрольно-пропускной пункт встретил Кублашвили шумом, грохотом и суетой большого железнодорожного узла. Гудки, шипение, свистки паровозов, лязг вагонных буферов. На бесчисленных путях цистерны с потеками нефти на крутых боках, платформы с углем, лесом, станками, мостовыми фермами.
Как все это было далеко от настороженной тишины на заставе. И все же здесь проходила линия государственной границы, здесь предстояло искать нарушителей и контрабандистов.
Слово «контрабандист» вызывало представление об отчаянных дюжих молодцах в широкополых, низко надвинутых на разбойничьи глаза шляпах и развевающихся темных плащах, о засадах у тайных троп.
В действительности все обстояло иначе. Не было развевающихся плащей и тайных троп, а были приторно-вежливые иностранцы, предупредительные проводники международных вагонов.
…Кублашвили прикрыл глаза рукой и, словно в машине времени, перенесся мыслями в прошлое.
Вот он шагает по шпалам вдоль почерневших снегозащитных щитов, мимо водокачки, габаритных ворот, неказистой будки стрелочника. Шагает и внимательно слушает своего наставника Василия Максимовича Середу.
У Середы обветренное лицо с округлым подбородком и густыми светлыми бровями. Внимательные карие глаза. Обстоятельный, спокойный, он сразу же понравился Кублашвили, расположил к себе.
— …Возьми, к примеру, заставу, — неторопливо говорил Середа. — Там все тропы закрыты. На КПП — другое дело. Тут ворота Советского Союза. Приезжают и уезжают поездами, самолетами, морем, на автомашинах,
С теми, кто ползком, применяя всевозможные уловки, в темень и в туман пробирается к нам, — все ясно и понятно. Это явные враги, и с ними поступают так, как они того заслуживают. А вот с гостями куда сложнее. Больше шестисот лет и по-хорошему просим, и наказываем, а подлости и обману конца не видно.
Кублашвили недоумевающе уставился на Середу. Как это больше шестисот лет? Оговорился Василий Максимыч, не иначе.
А Середа понял причину недоумения и сказал:
— Не оговорился я. Да, свыше шести веков тянется эта волынка. На днях натолкнулся в журнале на любопытнейшее сообщение. Оказывается, еще в тысяча триста двадцать третьем году договор заключили, чтобы шведские купцы, прибывшие торговать в Новгород… Как же в той грамоте сказано? — покусывая нижнюю губу, он наморщил лоб. — Ага, вспомнил! Чтобы шведские купцы «гостили без пакости». Ты только обрати внимание: и в те далекие времена просили гостить «без пакости». А воз-то и ныне там. Да, так о чем это я говорил?
— Что КПП — ворота государства, — подсказал Кублашвили.
— И через эти ворота множество иностранцев приезжает в Советский Союз. Десятки тысяч ежегодно. Среди них нередко затесываются кадровые разведчики, валютчики, разумеется, с официальным прикрытием, под видом туристов, бизнесменов, ученых, членов экипажей морских судов, корреспондентов. Едут легально, с безукоризненными документами, корректные, улыбающиеся.
… Работа у нас, учти, трудная. Твердость нужна и, позволю себе так выразиться, дипломатия. С «господами» дело имеем, ухо держи востро. Нехорошо честного человека излишней подозрительностью обижать, но и врага нельзя упустить. А враг здесь особенный, что называется, из вареного яйца цыпленка высидит. Всевозможную контрабанду в чемоданах с двойными стенками прячут, в детских игрушках, в обуви, в специальных поясах под одеждой.
Один предприимчивый турист, скромный на вид старичок, додумался сорок наших сторублевок в веревку заплести и той веревкой чемодан свой перевязал. Да тот старичок — мелкая рыбешка. Встречаются куда покрупнее, настоящие акулы.
Есть тут в таможне инспектор Егорычев Анатолий Степаныч. Ты еще с ним познакомишься. Со всеми таможенниками работаем мы в одной, как говорится, упряжке. Раньше Егорычев в «Шереметьеве» служил, потом сюда перевелся: мать его здесь живет. Так вот в «Шереметьеве», на контрольно-пропускном пункте, приходилось ему таких акул вылавливать, что, откровенно говоря, по-хорошему можно позавидовать.
Сам он скромняга, говорить о себе не охотник, поэтому я и хотел рассказать о том, что знаю.
Представь себе, прилетают в Москву иностранцы. На первый взгляд, туристы как туристы. Одеты с иголочки, веселые, жизнерадостные. А ему они чем-то не понравились.
Как опытный доктор, наторевший в своем деле, быстро ставит диагноз, так и он не промахнулся. Полторы тысячи золотых монет заделали те «туристы» в планки чемоданов. Делец-валютчик, которому то богатство предназначалось, наверняка инфаркт получил.
Этот же инспектор подсек… нет, акула, пожалуй, не то слово, кашалота, что ли. Бизнесмен из заокеанской торговой фирмы пытался нелегально вывезти не то сто двадцать, точно не помню, не то сто тридцать тысяч Советских рублей. Пытался, да не вышло.
Кублашвили заулыбался.
— Кого-то из разведки за рубежом уже не инфаркт, а кондрашка хватила! — и, помедлив, задумчиво добавил: — Ну и везучий же таможенник.
— Везучий, говоришь? Вряд ли. Вот поработаешь и убедишься, что на одном везении и слепой удаче далеко не уедешь. Нарушители, контрабандисты не лыком шиты, все дотошно обдумывают и продумывают. Раскусить их нелегко и дано далеко не каждому. А он раскусил. Потому что настоящий контролер, запомни — это талант плюс опыт.
Тут проездом был у нас знаменитый Вольф Мессинг. Уж его-то смело можно назвать профессором, если не академиком психологии, и то руками разводил. Снимаю, говорит, шляпу и преклоняюсь.
Вскоре после встречи с Мессингом в местной газете писали о мастерстве контролеров-пограничников. Похвалы вскружили кое-кому голову. Зазнайство же, как известно, до добра не доводит. Оплошал солдат, прозевал нарушителя в поезде загранследования.
Кублашвили переменился в лице. Он понимал, какое произошло ЧП и какими могли быть последствия.
— Ушел?
Середа не ответил на вопрос, словно бы не расслышал его.
— Все до единого купе солдат осмотрел, и в туалет заглянул, а не заметил, что за дверью там человек притаился.
— Ушел? — повторил вопрос Кублашвили.
— Нет, не ушел… Куда ему уходить, если то наш дружинник был, багажный кассир… Но факт остается фактом. Тяжелый урок…
Середа помолчал.
— Сейчас, сам знаешь, идет ожесточенная борьба идеологий. Вот недруги и пытаются протащить затхлый свой товар: книжонки «свидетелей Иеговы», журнальчики с разной пошлятиной, магнитофонные записи.
— Отраву подбрасывают, на умы хотят подействовать, — вставил Кублашвили.
— Совершенно верно, — согласился Середа. — Нынче империалисты ведут войну психологическую. Сердцами людей хотят завладеть, их мыслями и душами. Открыто заявляют, что их цель — разложить наше общество изнутри.
Везет, например, иной турист томик Есенина, Куприна либо Гоголя на русском языке. Книга как книга. На отличной бумаге, с красочными рисунками. А полистаешь — тошно становится, руки вымыть хочется. Только на первом десятке страниц произведение писателя напечатано, а дальше — сплошная антисоветчина. Прикинулся турист любителем литературы, а на самом деле — идеологический диверсант.
Помнишь, у Козьмы Пруткова: «Если на клетке слона прочтешь надпись: «буйвол» — не верь глазам своим». То же самое можно сказать о безобидных на первый взгляд книгах и журналах, провозимых иной раз в Советский Союз.
Вот что за труды выпускают, вот чем занимаются «научные», как они себя именуют, «центры по изучению СССР»…
Кублашвили вспыхнул.
— Да кто поверит той контрреволюционной писанине! Любого возьми…
— Действуют они хитро и тонко. Порядки наши критикуют довольно осторожно, вроде бы даже сочувствуют советским людям. И тут же на все лады расхваливают «западный образ жизни», подсовывают свои теории. «Наведение мостов», «тихое сползание к капитализму», «идеологическое перемирие». Названия, как видишь, разные, а цель — одна.
Кублашвили обдумывал слова Середы, а тот все разъяснял порядок службы на КПП, задачи и обязанности пограничников.
— Свое дело делаешь, а на часы не забывай поглядывать. Шерлок Холмс мог, не торопясь, покуривая трубку, обдумывать пути раскрытия преступления, а нам с тобой некогда. На КПП — железный закон расписания. Время для досмотра дается жесткое, ограниченное. Не то, что минуты, каждая секунда на учете. За простой поезда загранследования благодарности не объявят, не жди…
Дробно простучав по стрелкам, паровоз промчался мимо них, в сторону депо.
— А возьми, к примеру, локомотив, — кивнул Середа. — Вон какая махина! При досмотре по винтику не разберешь. И хуже нет, если начнешь суматошно метаться из угла в угол. Систему нужно выработать. Не суетись, а думай, думай, где мог укрыться нарушитель, в каком месте контрабанда упрятана. Мест этих много, не один десяток. И если собираешься стать настоящим контролером, то и локомотив и вагон должен для тебя быть без секретов. Как свои пять пальцев изучи их устройство, расположение и назначение деталей. Чтоб знал не хуже инженера. Сегодня же, не откладывая, садись, брат, за учебники. Я тебе главы и разделы укажу и, что потребуется, растолкую.
Тенью ходил Кублашвили за Василием Максимовичем, присматривался к его действиям, молча восхищаясь прозорливостью, смекалкой, каким-то обостренным чутьем на контрабанду.
Середа находил ее в самых, казалось бы, немыслимых местах. То, словно фокусник, вытащит бриллианты из каблука ботинка гораздого на выдумку любителя легкой наживы; то между стеной вагона и раковиной умывальника обнаружит пачку провокационных брошюр, изданных антисоветчиками из НТС [5].
И вот что всегда поражало: работает Василий Максимович без напряжения, удивительно легко. Но эта кажущаяся легкость говорила о незаурядном мастерстве, отличном знании дела, пришедшем с годами, с опытом.
Порой разбирала досада: вот он, Кублашвили, прошел мимо, а Середа обнаружил. Вместе смотрели, да видели, оказывается, по-разному. Хотя бы та история с метлой. Кублашвили внимания на нее не обратил. Метла как метла. Стоит в углу паровозной кабины. А Середа словно рентгеном все просвечивает. Повертел неприглядную ту метлу и — пожалуйте! — нашел в черенке тайник, а в нем тюбик с наркотиком.
Глаз у Середы, что и говорить, снайперский. Умеет наблюдать, делать выводы. Настоящий профессор пограничных наук.
Иногда охватывало сомнение, неуверенность в себе. Научится ли он когда-нибудь действовать так, как Середа? Ну пусть опыта у него, Кублашвили, пока что маловато, но опыт — дело наживное. Есть ли у него пусть не талант (в конце концов, талант — это редкость), но хотя бы способности к этому труднейшему делу?
2
Кублашвили оказался способным учеником. Вскоре он отыскал иностранную валюту в левом фонаре локомотива.
— Поздравляю! — протянул руку Середа. — С полем тебя, как говорят охотники… Ну, а теперь расскажи, как догадался.
Кублашвили смущенно улыбнулся и, запинаясь, сказал:
— Стал он копаться возле фонаря. Я и подумал…
— Не улавливаю связи. Ну, ну, не томи, раскрывай производственные секреты! — И Середа дружески привлек к себе товарища.
— Едва состав прибыл на станцию, машинист ни с того ни с сего фонарь принялся драить. Ну я и решил…
— Вот ты, брат, каков! — протянул Середа и как-то по-новому посмотрел на Кублашвили.
За годы службы Кублашвили изъял на сотни тысяч рублей всевозможных ценностей, ловко упрятанных контрабандистами в тайниках. Но та, скрепленная красной резинкой, чуть замасленная пачка английских фунтов в фонаре запомнилась навсегда.
Правда, в тот раз он несколько погорячился и не довел дело до конца. Разгадав уловку машиниста, следовало, как подсказал Василий Максимович, выждать и изобличить его, взять с поличным. Чтобы другим не повадно было, чтобы помнили о неотвратимости наказания.
— Не нравится мне, Варлам Михайлович, тут один носильщик. Что-то подозрительно часто и, думаю, неспроста крутится он около локомотивов. Весьма похоже, с валютчиками связан. Если не скупщик, то наверняка связник.
Середа сказал все это для сведения и самым обычным тоном, но Кублашвили показалось, что в голосе его прозвучал укор.
«Ничего, наука на будущее, в другой раз не ускользнет», — успокаивал себя Варлам, хотя промашка невольно омрачала радость и где-то в глубине души осталось недовольство собой.
Долго тогда лежал он, уставившись в чисто выбеленный потолок казармы, снова и снова торжествуя свою первую, пусть маленькую, победу. Интересно, черт возьми, жить, когда знаешь, что ты нужен, приносишь пользу. Такое ощущение, словно выследил хитрого и осторожного зверя, долго и умело заметавшего свои следы.
Уснул Кублашвили уже на рассвете, когда первые солнечные лучи, процеживаясь сквозь тюлевую занавеску, падали на крашеный пол круглыми блестящими пятнышками.
Десяток дней спустя они с Середой досматривали пассажирские вагоны. Было душно. По всему чувствовалось приближение грозы. Ветер вырвался из-за станции и сердито взметывал пыль. Тревожно шелестели растущие вдоль железнодорожного полотна деревья. Сверкали зарницы. Глухо тарахтел гром. По небу быстро бежали темные тучи.
Середа склонился над шлангом экстренного торможения. Сосредоточенное лицо омрачила тень. А быть может, Кублащвили только показалось, потому что тот снова стал, как обычно, невозмутим.
— Придумали! — с усмешкой сказал Середа. — Ничего себе «изобретатели». Смотри вот здесь.
Кублашвили поднял на Середу быстрые глаза.
— Максимыч, прошу тебя, не говори! Сам попробую разобраться.
Середа одобрительно хмыкнул и, отойдя в сторону, достал папиросы из нагрудного кармана синего, туго перетянутого кожаным ремнем комбинезона. Постучал папиросой о крышку коробки. Спичку зажег по-фронтовому, прикрыв ладонями.
«В чем загвоздка? — напряженно думал Кублашвили, и так и сяк рассматривая идущий от вагона к вагону густо запыленный шланг. — Чего-то не хватает, а чего — не соображу. Постой, постой! Где же усики, те самые усики, что регулируют поступление воздуха?»
И еще не вполне уверенный в своем предположении, даже несколько колеблясь, выкрикнул с радостным азартом:
— Тут! — и, выжидательно-испытующе посмотрев на Середу, осторожно добавил, готовя себе путь к отступлению: — Вроде бы тут…
Василий Максимович одобрительно кивнул головой. И тогда Кублашвили, уже нисколько не сомневаясь, вздрагивающими от волнения пальцами, запустил в шланг проволоку. Далеко проволока не пошла…
Первые крупные капли бойко защелкали по крышам вагонов, но Кублашвили, не обращая внимания на дождь, доставал и доставал из шланга золотые монеты.
Его переполняла радость. Он снова на переднем крае, снова помогает разоблачать врагов своей Родины. И хотя здесь, на контрольно-пропускном, не надо пробираться с автоматом в руках сквозь молчаливый, настороженный лес или мглистые болота, но тут тоже граница.