1
Майор Дудко пригладил поредевшие волосы и поднял глаза на Кублашвили. Тонкое, умное лицо со впалыми щеками было задумчивым.
— Здравствуйте, здравствуйте, Варлам Михайлович! Уж не знаю, как правильно сказать: добрый вечер или доброе утро?..
Майор не закончил фразу, щелкнул никелированной зажигалкой, закурил. Кублашвили понимал: возникли веские причины послать за ним в третьем часу ночи. Дудко не таков, чтобы ни свет ни заря без острой нужды дергать подчиненных.
Разных начальников видел Кублашвили за годы службы, но Дудко особенно нравился ему своей внутренней культурой. Начитанный, любознательный, он старался использовать свободную минуту, дабы, по его словам, «иметь дело с мудростью и опытом человечества».
Вот и сейчас на столе у него стопка книг. Учебник криминалистики. Справочник следователя. «Братья Карамазовы» Достоевского. Локомотивы (устройство и обслуживание). «Мартин Иден» Джека Лондона.
Заботливо, можно сказать, бережно относился майор к людям. Терпеть не мог обтекаемых, чересчур покладистых, с предусмотрительной осторожностью старающихся быть тише воды, ниже травы, а также тех, кто, поступаясь совестью, зажимает, мстит осмелившимся указать на их недостатки.
Было же, что Дудко, явно волнуясь и переживая, выступил против своего товарища, с которым еще сержантами начинали службу. Обычно выступая без «шпаргалок», он в тот раз, вопреки обыкновению, прочитал по бумажке: «Не обзаводитесь любимчиками, они обязательно подведут вас. Не бойтесь тех, кто вас справедливо критикует, а бойтесь тех, кто незаслуженно хвалит. Как огня остерегайтесь подхалимов…»
Свернув записку, сказал: «Это не мои слова, а Феликса Эдмундовича Дзержинского. И тебя, друг, критикую как брата по партии, чтобы ты избавился от недостатков».
— Варлам Михайлович! Задержан кочегар поезда загранследования. Тридцать золотых монет нес. Задержанный не очень складно говорит по-русски, однако… — вспомнив что-то, очевидно, смешное и борясь с подступившим смехом, чуть улыбнулся сухими губами: — Однако довольно сведущ в законах. Знает, что чистосердечное признание учитывается при определении меры наказания. Поэтому, думаю, исключительно поэтому, дал, хотя и со скрипом, кое-какие показания. В частности, назвал «купца», некоего Фомичева. Решил я вас пригласить, чтоб понаблюдали за ним со стороны.
Кстати, мы разузнали всю подноготную Фомичева. Биография у него… хуже вряд ли можно представить, Но об этом потом. В архивах найдены любопытные документы. Оказывается, еще в мае — июне сорок первого на КПП разоблачили шайку контрабандистов. По тому делу проходил Фомичев с черным пуделем, и только война не дала довести все до конца.
— Черный пудель — кличка одного из сообщников?
— Нет, не кличка. Это пес, черный пес Фомичева. Все связанное с собаками было особенно близко
Кублашвили, он с удвоенным вниманием слушал Дудко. Какая роль отводилась пуделю в преступной шайке? Эти собаки очень сообразительны и легко поддаются самой сложной дрессировке.
— Фомичев в то время работал смазчиком вагонов, и заметили, что он общается с поездными бригадами, прибывающими из-за рубежа. И еще засекли, что частенько черный пудель прибегает на станцию и приносит Фомичеву в зубах то обед, то ужин в корзинке.
Фомичев не торопился приниматься за еду, а, сняв с собаки ошейник, расчесывал ее гребешком, хотя место для такого занятия, казалось бы, не очень подходящее. Расчесав, надевал ошейник, и тотчас пес стремглав уносился со станции.
Эти манипуляции, естественно, вызвали подозрение. Пуделя пытались приманить, но он в руки не давался. И все же его поймали. Ошейник на собаке, против ожидания, был самый обыкновенный. В тот же день, когда Фомичев возвращался с работы, его задержали. При обыске у него нашли ошейник, точно такой же, как на пуделе, только с кармашками с внутренней стороны.
Фомичев дал по этому поводу весьма путаные объяснения, хотя ребенку понятно, что для записок жене совершенно не требуется несколько карманчиков. Было очевидно, что ошейник использовался для переноски контрабанды. В тот раз «товар» почему-то не привезли, вот он и не переменил ошейник.
В то время решили до поры оставить Фомичева на свободе, но вскоре началась война.
— В общем, контрабандистский опыт у него солидный, — взглянув на майора, подытожил Варлам.
— И весьма. Далеко не простачок, как кажется на первый взгляд.
— Хорошо бы на горячем его взять, — осторожно посоветовал Кублашвили. — С поличным.
— Такая мысль была. Но кто-то должен помочь. Кочегар не подходит. Очень уж расстроился, нервы сдали. На лице написано: «Я попался!»
2
Укатанная дорога покорно стелилась под колесами ГАЗ-69. На днях здесь ремонтировали мостовую, и мелкий гравий дробно стучал о днище автомашины.
Мимо проносились пятиэтажные, без единого освещенного окна дома, парки, стройки, скверы. Спал ночной Брест — город древний и мужественный, город трудной судьбы.
С огнем и мечом врывались в него татарские орды, грабили польские и литовские феодалы, захватывали шведы; здесь прошли навстречу своей гибели разнаряженные наполеоновские войска, были на постое надменные кайзеровские пруссаки.
— Товарищ майор, может, поедем по улице Кижеватова? — спросил водитель у Дудко. — Так, думаю, ближе будет.
— Да, согласен.
Андрей Митрофанович Кижеватов. Имя лейтенанта-пограничника дало новое направление мыслям Кублашвили. На прошлой неделе — в который раз — ходил поклониться священным камням Брестской крепости. Молча смотрел на изувеченные, расщепленные стволы деревьев — немых свидетелей минувших боев. Растопырив обгорелые сучья, они словно взывали к людям: «Вот что с нами сделала война!»
Сняв фуражку, стоял у красных, выщербленных осколками и пулями стен Тереспольского укрепления. Вот здесь в то раннее утро упали первые снаряды, и вспышки разрывов озарили темно-багровое, точно окровавленное небо.
Уверенные в своей непобедимости, черной тучей ринулись гитлеровцы по мосту через Западный Буг. Путь им преградили пограничники 9-й заставы и красноармейцы 333-го стрелкового полка. Это они не дали захватить крепость с ходу.
Пятьсот орудий, огнеметы долбили метровые стены. Плавился в адском огне кирпич казематов, а люди жили, боролись. И так почти месяц, несмотря на тяжелые фугаски, на слезоточивые газы, на голод и жажду. Боролись, отвергая сладкие посулы парламентеров.
Какое-то удивительное ощущение охватило Кублашвили у Тереспольских ворот. Чудилось, что доносятся стоны, плач детей, скрежет железа, грохот рушившихся стен. Казалось, воочию видит лейтенанта Кижеватова. Глаза его воспалены от бессонницы, повисла раненая рука, но он по-прежнему тверд и непреклонен. Рядом осунувшийся пограничник с ручным пулеметом. Дно окопа усыпано стреляными гильзами. Перед позицией десятка два фашистов, срезанных метким огнем «Дегтярева». Пограничник с ожесточением шепчет запекшимися губами: «Здесь наша застава, и никуда я отсюда не уйду!»
У здания КПП, как постоянное напоминание о доблести отцов наших и дедов, о тяжелых испытаниях, выпавших на их долю, стоит перенесенная сюда часть крепостной стены. Над ней волнующие слова: «Помни! Ты служишь на священной земле, политой кровью героев. Будь достоин их бессмертной славы!»
Кублашвили часто думал о том, что хорошо бы написать на всех домах, у входа в каждую квартиру: «Помни! Ты живешь на земле, политой кровью героев». Эти слова постоянно напоминали бы, как вести себя. Быть может, заставили задуматься тех, кто, презрев честь и совесть, ворует, обманывает, комбинирует, или тех длинноволосых шалопаев, что толкутся у гостиниц, выпрашивая у иностранцев пачку-другую жвачки либо сигарет «Кемэл».
Поглощенный своими мыслями, Кублашвили не расслышал слов майора Дудко. Откликнулся только после повторного обращения.
— Смотрите: Фомичев!
Свет автомобильных фар выхватил фигуру коренастого мужчины с метлой в руках.
— Фомичев. Собственной персоной. Со стороны посмотреть — рачительный хозяин, поднялся чуть свет чистоту наводить, а на самом деле ждет.
— Ждет, только не нас, — заметил Кублашвили.
Скрипнув тормозами, газик остановился. Фомичев, отведя глаза в сторону, насупившись, выслушал майора. Ни слова не говоря, прислонил метлу к забору и, косолапя, зашагал по выложенной кирпичом дорожке к дому.
Дом был угрюмый и приземистый, как его хозяин. На окнах — крепкие ставни. Вокруг усадьбы высокий, глухой, без единой щелочки забор. По верху забора колючая проволока.
Миновав просторный коридор, вошли в комнату. Стол, несколько покрытых застиранными чехлами жестких венских стульев. На старомодном дубовом буфете выстроилось семь белых мал мала меньше слоников. В деревянной кадке огромный, под потолок, фикус с широкими лаковыми листьями…
Фомичев, словно завороженный, держал постановление о производстве обыска. Беззвучно шевеля пересохшими губами, дважды перечитал. Осторожно, точно хрустальную, положил бумагу на краешек стола.
— Предлагаю добровольно сдать имеющуюся у вас, Фомичев, валюту, золото… — Майор Дудко насупил белесые брови.
Фомичев поднял лохматую голову и сердито ударил о колено потрепанной залоснившейся кепкой.
— Поверьте, оговорили меня! Нахально оговорили! Не суседи, а враги, штоб ни дна им ни покрышки! Ненавидят меня, как собака кошку. А за што?
Глотая окончания слов, будто боясь, что его не выслушают до конца, торопливо говорил, что не по своей охоте пошел в полицаи, немцы заставили, что каждому своя шкура дорога, и, не служи он, служил бы кто-нибудь другой. И ничего, ровным счетом ничего плохого людям не делал. Конечно, не отказывается, бывало, что кое-кого обругал, толкнул или по шее смазал. Но не по злобе, а для острастки. А насчет того, будто раненых красноармейцев во рву расстреливал, то все это сплошная выдумка и наглая клевета. Обмундировку с убитых снимал, возражать не станет, но тоже не по своей воле, комендант приказывал. Наказание за то, что служил у немцев, он уже отбыл, и нету такого закона при Советской власти, чтоб по гроб жизни клеймо на себе таскать.
Кублашвили невольно сжал кулаки. «Негодяй! Как только земля его носит! Еще имеет наглость на советские законы ссылаться! Мужчины, женщины, даже дети воевали, жизни своей не жалели, а он, здоровенный мужик, в услужение к фашистам пошел, на задних лапках перед ними ходил. Не служил бы, мол, он, Служил бы врагу кто другой! Сам предатель, продажная душонка, и других предателями считает. Нет для него ничего святого, понятия не имеет о чести, совести, долге. Подумаешь, невинная овечка: всего лишь одежду с убитых снимал, и то по приказу…»
— Сейчас не время и не место вдаваться в подробности вашей «деятельности» у гитлеровцев, — сухо заметил майор Дудко. — Всплыли некоторые подробности, которые вы, — в чуть сипловатом голосе майора прозвучала ирония, — видимо, из скромности утаили от следствия в сорок четвертом году.
Фомичев сник, беспомощно уронив на колени тяжелые узловатые руки, но через минуту довольно дерзко ответил:
— Пужать меня не надо. Свое я получил сполна, и больше не довесят.
Он был уверен в своей неуязвимости. Ну кто может знать, что по совету своего папаши, прожженного контрабандиста, отошедшего от дел только лишь после паралича, на второй же день оккупации Бреста он предложил свои услуги гестапо? В предателях и провокаторах там была явная нужда, и Фомичев оказался ценным приобретением.
С первым своим заданием Фомичев справился успешно. В лагерь военнопленных привели его под конвоем с очередной партией израненных бойцов. Заросший, в потрепанной красноармейской форме, он ничем не отличался от других. Натянув на себя личину советского патриота, он умело втирался в доверие к людям. Вскоре ему удалось пронюхать о подготовке к побегу.
Гестаповец Герман Линге, у которого Фомичев состоял на связи, знал свое дело и научил как, не вызывая подозрений, остаться в стороне. В назначенный час предатель вслух выразил недовольство выданной на обед брюквенной баландой, для правдоподобности был жестоко избит вахманом (этого, правда, Фомичев не ожидал) и брошен в карцер, а собиравшиеся бежать — повешены.
После того Фомичев помог Линге провести еще одну хитро задуманную комбинацию. Твердо вызубрив достоверную легенду о своей службе в Красной Армии, он примкнул к группе военнопленных, установивших связь с местным подпольем; был инсценирован побег, в успехе которого Фомичев (кличка Ювелир) сыграл не последнюю роль. Предатель проник в подполье.
Когда же гауптштурмфюрера Линге перевели с повышением в «Зондерштаб Россия» — организацию, занимавшуюся борьбой с партизанами, — он забрал с собой Ювелира, зарекомендовавшего себя отъявленным провокатором.
Линге уже торжествовал победу: не сегодня-завтра его агент внедрится к партизанам и подставит под удар весь отряд.
Но этим далеко идущим планам не суждено было осуществиться. Юные подпольщики, выполняя поручение старших товарищей, выследили Фомичева, когда он, озираясь и петляя, спешил на конспиративную квартиру для встречи с Линге.
Изменнику вынесли приговор, и жить ему оставалось считанные часы. Но негодяю повезло. Мимо развалин, куда его затащили для расстрела, проходил патруль. Фомичеву удалось бежать, хотя одна пуля все же засела в плече.
Провал, полный провал. О дальнейшей работе не могло быть и речи. Фомичеву предложили начать все сызнова в другом лагере, но он, сославшись на ранение, вымолил передышку.
Передышка длилась ровно четверо суток. На пятые гауптштурмфюрер Линге вызвал Фомичева и, явно чем-то расстроенный, озабоченно сказал, что отдыхать некогда, нужно помогать фюреру в его борьбе с большевизмом.
После такого предисловия Линге перешел к делу. Кто-то из городской полиции снабжает подпольщиков оружием, боеприпасами, сообщает о готовящихся облавах и засадах. Необходимо срочно установить, кто наносит удар в спину великой Германии, вступить с ним в контакт, выявить сообщников.
Так Фомичев угодил на службу в полицию. Разоблачить ему никого не удалось, а на одной из облав осколок гранаты пробил ему грудь, и он чудом выжил.
Советские войска стремительно наступали, и Линге было не до Фомичева. Ювелир остался не у дел, и никто не проявлял к нему интереса.
Жестоко разочарованный поражением своих хозяев, Фомичев понял, что поставил не на ту карту, но назад хода не было.
Летом сорок четвертого, после освобождения Бреста от фашистов, его, в числе других изменников, судил военный трибунал. Отделался он сравнительно мягким наказанием. Спасло то, что числился рядовым полицаем и предусмотрительно уклонялся от участия в расстрелах.
Вернувшись из заключения, Фомичев поступил на работу. На прошлом поставлен крест, надо думать о будущем.
Осторожно, исподволь принялся он восстанавливать связи с валютчиками, контрабандистами, «Золото — всегда золото. Не боится ни сырости, ни девальвации, ни смены режима, при любой власти ценность сохраняет, — рассуждал Фомичев. — С золотом нигде не пропадешь, это не бумажные деньги».
Так и жил Фомичев, скрытно увеличивая отцовский капитал, не подозревая о сгущавшихся над головой тучах. Ну откуда было ему знать, что где-то в ГДР найден архив гестапо и в нем обнаружено кое-что об Ювелире?
«Что скрыл Фомичев от следствия в сорок четвертом?» — думал Кублашвили, связывая эти слова Дудке с ранее сказанными: «Биография у него… хуже вряд ли можно представить…»
— Свое я получил сполна, и больше не довесят, — повторил Фомичев. — А суседи у меня подлец на подлеце и подлецом погоняет. Завидки, понимаете, их берут, что хату я построил и тихо-мирно ем свой кусок хлеба. Эта халупа глаза всем мозолит, но никто не знает, что последние копейки я на нее угробил, что в долги по уши влез. А сейчас вы заявились, валюту требуете. Адресочком ошиблись. Да я, если хочете знать, понятия не имею, что то за валюта! И к чему она, проклятая, мне? Сколько на свете живу, золотой монеты в глаза не видел, а вы… Ну посудите сами: откудова ко мне золото? Грузчиком вкалывал. Килу, звиняюсь за выражение, нажил. Посочувствовало мне начальство, дай бог им здоровья, увидели — человек я старательный, честный, и весовщиком на товарную станцию определили. Должностишка, сами понимаете, невелика. От получки до получки, видит бог, с грехом пополам дотягиваю. Вон даже заявление в местком подал, чтоб учли тяжелое мое положение и допомогу какую дали…
— Довольно лазаря петь! — майор открыл большой черный портфель и достал бланк протокола. — Понятые с нами, так что приступим к обыску.
Фомичев пожал плечами.
— Ну что вы все обыск, обыск… Воля ваша, можете искать. Но только нет у меня никакой валюты, никакого золота.
3
Третий час продолжался обыск. Фомичев хмуро рассматривал свои широкие плоские ногти. Затем почему-то заинтересовался щелкой между досками пола, разглядывал рисунок обоев. Вид у него был такой, словно все происходящее в доме нисколько его не занимает.
Вот он сидит, Фомичев. О чем размышляет, чем озабочен? Спокойствие-то у него явно напускное. Чем, к примеру, объяснит, что в кладовой несколько порожних бутылок из-под коньяка? Придет ли в замешательство (уверял ведь, что с хлеба на воду перебивается, а тут — армянский коньяк), либо, не моргнув глазом вывернется: нашел посуду, сдать собрался. Незачем, мол, добру пропадать.
И попробуй докажи обратное. Может, хвалит себя за предусмотрительность: коньяк всегда покупал только на другом конце города, где его никто не знал; там же брал и любимые им маслины, ветчину, масло, а для жены пирожные, но все в небольшом количестве, чтобы в один присест можно было одолеть, чтобы никаких следов пиршества не оставалось.
А возможно, вовсю честит жену за ослушание. Предупреждал, и не раз, чтобы даже пустой посуды из-под дорогих вин дома ни-ни. Береженого бог бережет. Занеси подальше, выбрось либо сдай в приемный пункт (без копейки рубля не бывает), она же поленилась, и теперь — пожалуйста, красней, оправдывайся.
«Бутылки что, это мелочь, — думал Кублашвили. — Пускай собирает, пускай хлещет коньяк, хотя это явно не по карману. Куда важнее другое: где ценности? Усадьба большая, кто знает, где тайники. То ли в мусорной яме, то ли в кадке с фикусом, то ли в банках с вареньем, а бывает и такое, что в дворовой уборной. Ох и много еще работы предстоит…»
В это время Фомичев скосил глаза на окно и, часто заморгав, как филин днем, заерзал на стуле.
«С чего бы это? — удивился Кублашвили. — То сидел со скучающим видом человека, дожидающегося, чтобы незваные и не очень приятные гости поскорее ушли, а тут на тебе, зашевелился…»
Заметив, что старшина наблюдает за ним, Фомичев отвернулся от окна. Отвернулся и уставился на стену, оклеенную дешевыми обоями.
Но человеческая натура не всегда подвластна воле, даже самой железной. Шея у Фомичева налилась кровью, он страдальчески нахмурил брови.
В чем же причина, что вывело его из равновесия? Ведь какой бы ни был выдержки человек, а волнение, тревога отразятся на его поведении. У одного больше, у другого меньше, но отразятся обязательно.
Разумеется, для того чтобы увидеть, подметить, в чем именно и как меняется поведение человека, надо иметь опыт психолога. Но кто сказал, что служить на пограничном КПП легко и просто?
О чем только не встречался Кублашвили на контрольно-пропускном пункте! Один подчеркнуто спокоен, молчалив и лишь частые глубокие затяжки сигаретой говорят о том, что спокойствие нарочитое. Другой чрезмерно суетится. То без нужды смахивает со столика вагона несуществующие крошки, то оправляет салфетку, то ни с того ни с сего принимается переставлять с места на место лампу. Третий, высокомерно поджав губы, с непроницаемым видом углубился в газету, вроде бы и не замечая пограничников.
Раздумывая над тем, что могло встревожить Фомичева, старшина подошел к окну. Погода резко испортилась. Низкие серые тучи затянули небо. Моросил мелкий дождь. А в воздухе висела водяная пыль. В рассветных сумерках она напоминала седой дым костра из сыроватых сучьев.
У крытого толью сарая невысокий смуглый ефрейтор регулировал миноискатель. Рядом, под навесом, нахохлившись, дремало полдесятка кур.
«Куры спрятались в укрытие, — как-то машинально отметил про себя Кублашвили, — верная примета, что дождь затяжной… Но все же, что встревожило Фомичева? Вообще-то, на его месте любому было бы не до улыбок. Представил, как судачат, а может, и злорадствуют соседи, увидев у ворот военную машину, и изменило спокойствие…»
И вдруг обожгла догадка. Ну как сразу не догадался? Человек равнодушен к тому, что в доме ведется обыск, простукивают стены, вскрывают половицы, прощупывают каждый кирпич в печке, а увидел пограничника у сарая и встрепенулся. Ну да, у сарая! Надо доложить майору.
Майор Дудко остановился перед Фомичевым, но тот даже не посмотрел на него.
— Что в доме нет валюты, вы, пожалуй, сказали правду. — Майор помолчал. И неожиданно вопрос в упор, как выстрел: — Ну а в сарае?
Губы у Фомичева непроизвольно дрогнули. В глазах промелькнуло смятение. Но только на какую-то секунду. Он тут же овладел собой, и глаза приняли прежнее тусклое выражение.
— Опять двадцать пять! Да что вы прицепились ко мне с той проклятой валютой! — и, упершись локтями в колени, запустил пальцы в спутанные темно-рыжие волосы.
Но тотчас поднял голову и обрушился на жену.
— Ну чего ревешь, дуреха! Кто не ел чеснока, от того вонять не будет. Поищут, поищут и уедут, с чем приехали. А твое упрямство — вот оно где у меня сидит! — он ударил себя кулаком по шее. — Никогда больше слушаться тебя не буду. Завтра же продам дом! Продам, и махнем, куда глаза глядят. На свою шею ярмо везде найду.
Жена Фомичева с жалким, изменившимся лицом, долго возилась, открывая сарай. Замок был огромный. Ему бы место где-нибудь на хлебном амбаре, а не на этом сарайчике. Наконец, черкнув по земле, дверь распахнулась.
Правый угол сарая занимала поленница сосновых дров. Левый угол забит всевозможным хламом. Ведра без днищ, рассохшийся бочонок, проеденная ржавчиной велосипедная рама, выцветшая соломенная шляпа…
«Ну и Плюшкин, — брезгливо подумал Кублашвили. — Самый настоящий Плюшкин! Такие вот скупердяи бутылки у пивнушек собирают…»
Растерянно потоптавшись, жена Фомичева горестно приложила ко рту кончики пальцев и уселась на чурбачок рядом с сараем. Но уже через минуту-другую тихо заплакала, закрыв лицо руками.
Сержант Денисов, здоровенный и добродушный, шагнул было к ней, видимо желая успокоить, но, передумав, спросил у Кублашвили:
— Откуда начнем?
— А ты как считаешь? — ответил тот вопросом на вопрос.
Денисов повел литыми, будто чугунными плечами.
— Перетряхнем хламье сначала.
Опыт подсказывал Кублашвили другое, и он, словно раздумывая вслух, сказал вполголоса:
— Вряд ли валюта спрятана вот так, чуть ли не на виду. Посмотрим под дровами.
Не оборачиваясь, движением руки подозвал сержанта.
— Что ж, посмотрим, нам недолго. Голому одеться — только подпоясаться, — пошутил Денисов и, крякнув, сбросил тяжелую, чуть сыроватую плаху. За ней другую, третью.
В сарае терпко запахло смолой.
— Ух и славно пахнет! — потянул носом Денисов. — Будто в сосновом лесу.
Кублашвили и Денисов копали, меняясь каждые десять минут.
Вот уже голова рослого Денисова вровень с краем ямы. Работает он энергично, с хеканьем выбрасывая землю наверх. На лбу крупные бисеринки пота.
— Фу-у, совсем запарился! — Денисов устало оперся на лопату. — Еще немного, и до центра земли докопаемся!
— До центра не до центра, а место для квеври, считай, уже готово.
— Какая еще квевра?
— Не квевра, а квеври — есть такие большие кувшины для вина. Их у нас, в Грузии, по самое горлышко в землю зарывают.
— Эх, товарищ старшина, эту бы яму да на Кавказ! — Денисов заразительно рассмеялся, показав крепкие белые зубы.
— Дай-ка я тебя сменю, — Кублашвили протянул руку и помог товарищу выбраться. — Отдохни!
— И отдохнуть можно, и снова поработать, но только напрасно все это.
— Что напрасно?
— А то, что земля под поленницей слежавшаяся, нетронутая.
Кублашвили нравились люди вдумчивые, он не обижался, когда возражали, не соглашались с ним.
— Заметил, дорогой, заметил… — Выглянув из сарая и убедившись, что вблизи никого нет, сказал: — Не каждый день и далеко не каждый год валютчик вскрывает свой тайник. Сквозь землю видеть не умею, но не успокоюсь, пока не проверим. Кто знает, может, сам Фомичев, а может, отец его здесь что спрятал. У старика рыльце было в пушку.
— Ну и семейка! — покрутил головой Денисов. — Правду говорят: яблоко от яблони недалеко падает.
…Пот щипал глаза Кублашвили. Нижняя рубашка неприятно липла к телу. Дыша, как запаленная лошадь, он ничего не слышал, кроме собственного сердца.
Устало выпрямившись, сплюнул тягучую слюну.
«Возможно, Денисов и прав, напрасно все это, впустую время потеряли. Еще пять… нет, семь раз копну — и шабаш!» — подумал и вонзил лопату в землю. Раз, еще раз. Что-то глухо звякнуло.
Сдвинув фуражку на затылок, Кублашвили присел на корточки и ковырнул мягкую податливую землю, Показалась ржавая труба.
«Водопровод?» — удивился старшина. Но ведь колонка рядом с домом Фомичева, следовательно никаких труб здесь быть не могло. Кублашвили опустился на колени. Обкапывал трубу осторожно, словно перед ним был фугас, готовый ежесекундно взорваться.
Наконец метровая труба полностью очищена. Интересно: один конец ее сплющен, на другом дубовая затычка.
— Денисов! — изменившимся голосом крикнул Кублашвили. — Где ты там?
Заслоняя свет, сержант склонился над ямой.
— Есть! Понимаешь, есть! — радостно твердил Кублашвили, протягивая увесистую трубу. — Ну-ка, держи!..
Майор Дудко подровнял пальцем ближайший к нему столбик золотых монет.
— Семьсот… Ровно семьсот штук… Что теперь скажете, Фомичев?
— Он понятия о них не имеет! — пробормотал Кублашвили.
Майор обернулся к нему.
— Что?
— Да ничего, это я так.
— Вот вы, Фомичев, уверяли, — продолжал майор, — что отроду золотой монеты не видели, а тут — целый клад. Как же после этого верить вам? И язык повернулся сказать, что до получки с трудом дотягиваете. Разумеется, вы можете все отрицать. Можете снова, в который раз, клясться и божиться, что ни сном ни духом не ведаете про набитую золотом трубу. Можете… Стыд и совесть, гражданское мужество — понятия для вас чуждые. Обманывать, врать, прикидываться этаким… — майор замялся, подыскивая точное слово и, не найдя, сердито махнул рукой, — этаким обиженным судьбой-злодейкой несчастным мужичонкой, темным и неграмотным, хорошо умеете. Но одна серьезная улика сводит на нет все ваши возражения. — Майор разгладил рукой какую-то глянцевитую бумажку, с притворным сожалением покачал головой. — Ай-ай-ай! Такую промашку допустить! Очень непредусмотрительно поступили. Того не учли, что это против вас обернется. Товарищи понятые, прошу поближе! Ознакомьтесь, пожалуйста, с удостоверением к медали «За отвагу… — майор сделал паузу и многозначительно закончил: — в борьбе с большевиками». Обратите внимание: выписано на имя Фомичева… А саму медальку куда изволили схоронить? Неужели рассчитывали, что еще пригодится?
У Фомичева пришибленный взгляд попавшего в ловушку зверька.
— Впрочем, что Фомичеву удостоверение? Похоже, он готов и от своей фамилии отказаться. Но ему следует твердо запомнить: вещественные доказательства сильнее слов, куда убедительней.
Майор уставился на Фомичева.
— А теперь отвечайте: где остальные тайники?
— Нет у меня тайников! Поверьте, нет! — Лицо Фомичева приняло плаксивое выражение. Он схватил себя за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, заныл: — Дурак я, дурак, и уши холодные! Комбинировал… крутил… и докомбинировался! Нищим остался, нищим… А все проклятое золото! Заворожило, рыжее.
«По-свински жил, — слушая эту запоздалую исповедь, думал Кублашвили. — В театре наверняка отроду не был. Во всем доме ни единой книги. Если и позволял себе кусок послаще да пожирней, то тайком, закрыв ставни, опустив занавески. Деньги, деньги, деньги. Никаких интересов, кроме денег. Теперь, может, и сам жалеет, а уже поздно. Спекся Фомичев. Но это только начало. Верную ему характеристику дал майор. Не простачок он, каким прикидывался. Несомненно, еще тайники есть…»
4
Ефрейтор плавно водил квадратной рамкой миноискателя над поверхностью земли, и Кублашвили вспомнил прохладную осень сорок четвертого года. Тогда на левом фланге заставы саперы снимали противотанковые и противопехотные мины. Сотни металлических тарелок и уже покоробившихся деревянных ящичков со смертоносной начинкой таились под тонким слоем дерна. Обезвреженные, они выглядели вполне безобидно…
Частенько тревожное гудение зуммера останавливало ефрейтора, но тревоги все были ложные. То по соседству с яблоней оказывалась дырявая, бог весть сколько пролежавшая здесь кастрюля, то обнаружили зазубренный осколок, извлекли и хвостатую мину от ротного миномета.
Переступая через лужи, Кублашвили из конца в конец обошел усадьбу Фомичева. Особенно его внимание привлек заброшенный колодец. От навеса остались лишь два покосившихся столба. Цепь на вороте поржавела.
«Надо бы проверить… — И сам себя передразнил: — Надо бы, надо бы… Обязательно проверить колодец!»
Не один десяток ведер воды выкачали Кублашвили и Денисов. Когда ведро стало задевать о дно колодца, Денисов заглянул через сруб.
— Метров шесть, а то, пожалуй, и все семь наберется… Сейчас спущусь. Мне недолго, — и по своему обыкновению добавил: — голому одеться — только подпоясаться.
— Наверное, лучше мне, — возразил Кублашвили. Денисов недовольно посмотрел на него, недоуменно повел плечом.
Кублашвили расхохотался.
— Можно подумать, что там, — он кивнул на колодец, — ждет шампур карского шашлыка и стакан старого выдержанного вина. Поверь, друг, с удовольствием уступил бы тебе эту честь, но ты вон какой силач, одним пальцем меня вытащишь, а мне придется звать на помощь.
— Ла-а-дно, пусть так, — нехотя согласился Денисов.
Воды на дне колодца было чуть ниже колен. Кублашвили зачерпывал воду ведром, доливал консервной банкой.
— Готово! Тащи!
Ведро, раскачиваясь, ползло вверх, ударялось о позеленевшие влажные стены, и тогда на голову Кублашвили выплескивалась ледяная вода. Она просачивалась сквозь гремевший, будто он из жести, брезентовый плащ, струйками текла по спине, хлюпала в резиновых сапогах.
Вскоре на Кублашвили не осталось ни единой сухой нитки. Зуб не попадал на зуб, от холода ломило онемевшие пальцы.
«Вычерпываем, вычерпываем, а воды вроде бы не убывает» — подумал он, прислоняясь плечом к стене колодца. Закрыв глаза, представил себе залитую мягким зеленым светом от абажура уютную комнату. За столом дочурка, вопросительно поглядывая на мать, Спрашивает: «Ну где же папка? Где наш папка? Он что, не приходил с работы, не ночевал дома?» — «Придет, придет твой папка, не беспокойся, Тамара. Передавал, что немного задержится…»
Неля берет в руки глазурованную кринку с молоком. Корка плотная, желтовато-красная, чуть сморщенная…
Кублашвили проглотил слюну. Ладно уж с тем молоком, сейчас бы стаканчик чайку да погорячее. Однако за дело! Готово, тащи! Где ты там, Денисов?
Наконец-таки настал конец этой адской работе. Кублашвили опустился на корточки и негнущимися пальцами стал шарить в холодной жидкой грязи.
Под руку попало что-то округлое, скользкое. Бр-р-р! Кублашвили невольно содрогнулся и отдернул руку.
Не в силах побороть в себе чувства гадливости, встал и подковырнул носком сапога. Закрученный медной проволокой кусок велосипедной камеры оказался довольно тяжелым. Камни, что ли? Не иначе как ребятишки баловались.
Кублашвили отмотал проволоку и ахнул. Вот же дошлый этот Фомичев! Со стороны посмотреть — тихоня, а на самом деле жук будь здоров! Пробу ставить негде!
Нет, не напрасно они с Денисовым выкачивали воду из заброшенного колодца, не зря сам он промерз до костей. Долго возились, но зато раскрыли еще одну тайну. Старая велосипедная камера была до отказа наполнена золотыми монетами.
— …А всего обнаружено… — напряженно звенящим голосом произнес майор Дудко. — В монетах и слитках…
Понятые переглянулись. Один из них, вислоусый дядька, не выпускавший изо рта прокуренный янтарный мундштук, бросил сердитый взгляд на Фомичева.
— Ничего себе! Не от трудов праведных…
Второй понятой, поджарый старичок с растрепанным мальчишеским хохолком и отечными мешками под глазами неодобрительно покачал головой.
— М-да-а… Вы только подумайте: столько золота! Ну и соседушко у меня… А еще плакался, что жить не на что, хлеба вдоволь не наедается, концы с концами едва сводит…
Фомичев отвернулся, словно стало нестерпимо больно глядеть на все эти сотни золотых пятерок и десяток, уже не принадлежащих ему. По сизоватой щеке покатилась крупная слеза…