Кощей сделал еще шаг и резко остановился. Повернулся к постаменту, на котором стояла древняя, почерневшая от времени кособокая деревянная шкатулка с грубым, неумело вырезанным рисунком на крышке, словно резал ребенок, пробуя себя в этом деле впервые.
Было еще несколько вопросов, на которые Кощей хотел бы получить ответы. Когда благополучие Василисы стало для него важнее его собственного? Как получилось, что он и правда готов был ее отпустить, лишь бы не сделать больно? В какой момент ему захотелось полюбить ее, потому что она была достойна не только его заботы, но и самой любви? И почему было так тяжело от осознания того, что он, бездушный, никогда не сможет этого сделать?
Кощей подошел к постаменту, аккуратно снял хрустальный колпак и отложил его в сторону. Провел пальцами по изрезанной крышке. Нахмурился. Ему все казалось, что он о чем-то забыл. Это ощущение не покидало его с тех пор, как он шагнул в зеркало, и изрядно мучило. Он перебирал принятые меры, будто бусины на четках, и никак не мог понять, о чем же мог не подумать. А может, это было связано вовсе не с Василисой? Но вот сейчас, при взгляде на шкатулку, на задворках сознания шевельнулось что-то…
И тут Кощей вспомнил. Кольцо! Он не проверил Василисино кольцо! А ведь после нападения Марьи оно могло разрядиться.
Ужас холодом скользнул вдоль позвоночника и обосновался в животе. Нужно было немедленно вернуться домой! Кощей развернулся, намереваясь как можно скорее подняться в замок и добраться до зеркала, но в этот момент Навь содрогнулась от невиданной силы призыва. И Кощей узнал голос, что позвал его подданных прийти и преклонить колени.
В чувства Василису привели собаки. Хугин так яро вылизывал ей лицо, а Мунин с таким отчаянием то бодал головой в грудь, то толкал лапами в плечи, что они просто не оставили ей выбора.
– Все, все, – прошептала Василиса, только чтобы успокоить их, обняла, и ощущение лоснящихся шкур и перекатывающихся под ними мышц дало ей опору.
Нужно было сделать что-то простое. Что-то, не требующее от нее особых усилий и раздумий. Василиса огляделась, увидела рассыпавшиеся продукты и стала складывать их обратно в пакет. По одному яблоку. По одному апельсину. Подняла шоколадку, покрутила в руке. Наверное, стоило проглотить кусочек – возможно, это помогло бы, но от одной мысли о том, чтобы что-то съесть, появилась тошнота, и шоколадку она тоже отправила в пакет. В конце концов на траве осталась только открытка. Василисе было мерзко к ней прикасаться и уж точно не хотелось заносить эту гадость в дом. Но она должна была показать ее Кощею. Кто бы ни прислал открытку и чего бы он ни хотел ею добиться, он явно был не расположен к ее мужу, и она не могла не сообщить ему об этом.
И потом…
То, что там было написано, не обязательно правда. Она задаст Кощею прямой вопрос. Он ответит ей, все объяснит, и наверняка все окажется не так страшно. Несомненно, это какая-то ошибка, преувеличение или ложь. А если и нет…
Пока что она не будет думать об этом.
– Хугин, взять, – приказала она, указав на открытку, и пес, фыркая и всем своим видом выражая недовольство, поднял картонный прямоугольник, аккуратно прикусив за краешек.
Дом встретил тишиной. Василиса занесла пакет на кухню, а потом они с Хугином поднялись в кабинет Кощея.
– Положи на стол, – попросила она и дважды хлопнула рукой по столешнице.
Доберман послушно исполнил команду. Василиса ногтем поправила обслюнявленную открытку так, чтобы ее край лежал вровень с краем стола: Кощей любил порядок. Подошла к зеркалу, сняла покрывало, дотронулась пальцами до твердой стеклянной глади.
Попробовать шагнуть?
Кощей пытался учить ее ходить зеркальными путями, но она путалась в тропах и ориентирах и ни разу не смогла осилить дорогу даже до середины. Пройти до другого мира? Не было смысла врать себе. Она собьется с пути, и даже муж никогда ее там не найдет.
Сзади раздался резкий звон, и от неожиданности Василиса вздрогнула, обернулась. Звон повторился, и она узнала этот звук. Это был рабочий телефон Кощея. Обычно он отключал его, когда уходил в Навь, но в этот раз, должно быть, забыл. Кто-то присылал ему сообщения.
Василисе вдруг захотелось на них взглянуть. Хоть что-то, связанное с мужем. Близкое, понятное, родное. Она вернулась к столу, открыла верхний ящик и достала телефон. Разблокировала экран и прочитала появившийся текст.
«Парк на Пушкина. Беседка. Через тридцать минут».
«Срочно».
Парк на Пушкина? Тот, что рядом с Конторой?
Это было не очень похоже на рабочую переписку. Василиса разблокировала сотовый, благо знала пароль, зашла в чат. Номер телефона высветился, но не был подписан. За исключением этих двух сообщений больше ничего не было, но и предложения перенести послания в спам тоже не поступило, значит, они были не первые.
Что все это значит?
Сколько еще у Кощея от нее секретов?
– Оп-ля! – радостно засмеялась Марья.
Василиса подняла голову. Моревна сидела в кресле Кощея, перебросив ноги через подлокотник, и выглядела донельзя довольной.
– Вот и попался! – с восторгом продолжила она. – Как мы будем его наказывать?
– Наказывать? – переспросила Василиса.
– Ну да, он же явно тебе изменяет! По сравнению с этим вот это, – и она кивком указала на открытку, – вообще цветочки. Да и, честно говоря, не совсем понимаю, что именно произвело на тебя такое впечатление. Всему есть своя цена. Неужели ты правда никогда не задумывалась, чем он заплатил за свои силы и бессмертие?
Но Василиса ее уже не слышала.
Изменяет…
Кощей не мог ей изменять. Все что угодно, даже то, что в открытке, только не это… На мгновение картинка все-таки возникла перед глазами: его руки на чужих плечах, чужой талии, чужой груди… Его слова, его улыбка, все то, что принадлежало только ей, – кому-то другому? Другой?!
Нет!
Василиса отбросила телефон обратно, словно он обернулся змеей, и захлопнула ящик. И почувствовала, как то, что приживалось все эти дни в груди, наконец дало росток. Ревность. Сумасшедшая, неконтролируемая ревность захлестнула ее.
Она должна была убедиться, что это неправда.
На улице до сих пор было светло, и она не могла воспользоваться своими силами. Использовать силы Марьи и попробовать обернуться птицей? Раньше у нее не получалось, но Василиса чувствовала, что сейчас сможет это сделать. Но если в беседке она найдет подтверждения своим самым черным страхам, что тогда? Как она поступит с этой женщиной, посмевшей посягнуть на то, что принадлежало ей и только ей? Почему все они – и Марья, и Баюн – так уверены, что этот брак – фикция? И даже Кощей, который все еще утверждает, что не может любить ее? Может быть, у него есть на это более веские причины, чем ей казалось все это время…
Нет, она не будет скрываться под птичьей личиной, выглядывая возможную соперницу. У нее нет и не может быть соперниц. Она жена Кощея по праву, единственная жена. И он принадлежит ей. И так будет всегда.
– О, а вот это мне нравится! – с восторгом протянула Марья. – С тобой куда веселее, чем с Моревной!
Василиса перевела на нее взгляд. Нашла ее в себе – это чуждое, темное марево, что растворилось в ее крови. Теперь эта сила принадлежала ей. И Василиса знала, как ее использовать. Забавно выходило: Марья пыталась лишить ее мужа, Марья же ей его и вернет.
– Замолчи и подчиняйся, – приказала Василиса.
Образ Моревны дрогнул и растаял. Хугин у ее ног заскулил и попятился к стене, но Василиса резко обернулась, взглянула в карие глаза собаки, перехватывая контроль над ее сознанием.
– К ноге, – шепнула она, и Хугин послушно и твердо направился к ней, встал рядом.
Она вышла из кабинета, спустилась по лестнице, заарканила Мунина и пошла на улицу. Воздух был терпкий, свежий, какой бывает в самом начале осени. Он привнес ясность в мысли. Сопровождаемая доберманами, Василиса вышла за калитку. По дороге между заборами ехала машина.
– Задержать, – отдала команду она.
Собаки выбежали на дорогу и сели так, чтобы водитель не смог их объехать. Машина остановилась, из нее выскочил мужчина и стал кричать ей, чтобы она их отогнала. Василиса нахмурилась. И без того натянутые нервы не выдерживали. До этого она думала договориться. Но теперь ей хотелось только, чтобы этот человек замолчал и просто сделал то, что ей нужно. Она шагнула вперед. Мужчина замер, не договорив. Его взгляд остекленел. Удерживать его сознание было сложнее, чем держать под контролем собак, но сама Василиса не заметила разницы. Всего лишь несколько нитей, зажатых в кулаке, – сейчас она могла бы удержать сотню.
– Довезешь нас до парка на Пушкина, – приказала Василиса, – и я отпущу тебя.
В сознании не привыкшего повиноваться человека нарастали паника и сопротивление. В отличие от него, доберманы любили Василису и не видели ничего странного в том, чтобы подчиниться ей.
– Не выполнишь, и я сотру тебя, – спокойно закончила она.
Страх сделал свое дело, мужчина послушно вернулся в машину, Василиса вместе с собаками села назад. Весь путь ее не покидало страшное напряжение. Казалось, еще немного, и ее тело раздуется как шар и лопнет. Зерно в груди прорастало тьмой, оплетало сердце и душу длинными побегами, а у Василисы не было ни сил, ни желания бороться с ними и бояться их. Это было уже не важно.
Водитель остановил машину у парка. Парка, в котором они с Кощеем провели столько времени вместе. Проехать еще немного, и будет Контора.
– Повернись, – приказала Василиса, и мужчина поспешно вывернулся, чтобы она увидела его лицо.
– Забудь обо мне, – сказала она. – Ничего и никого не было. Ты просто свернул не туда. Уезжай отсюда.
Прежде чем выйти из машины, Василиса бросила взгляд в зеркальце заднего вида. Радужка и белок соединились, налившись чернотой. Вот теперь никто не смог бы сказать, что она не жена своему мужу.
Доберманы послушно шли следом, пока Василиса добиралась до места. Беседка была давно заброшена, полуразрушена, дорожку к ней наполовину скрыло землей, ее окружали кусты, деревья и высокая трава. Но Кощей как-то показал ее во время прогулки. Кому еще он ее показал? Как он посмел?