– И она еще плачет, вы только посмотрите! Она плачет, а мы должны ее пожалеть, потому что ей неприятно слушать правду.
Каждый раз, когда Мириам виделась с Сильви, она вспоминала тот вечер. У нее тогда было ощущение, что ее нокаутировали, швырнули на землю и пырнули кинжалом. Мириам лежала с вывороченными кишками перед своим мужем. У нее не было сил защититься от обвинений, которые, она знала, были отчасти справедливы. Так уж сложилась ее жизнь, как у многих других женщин. Ни намека на сострадание, ни одного ласкового слова. Ни одного совета: от матери – другой матери, от женщины – женщине.
За завтраком Мириам уткнулась в мобильник. Она безуспешно пыталась проверить почту, но сеть ловилась плохо, и это так ее разозлило, что она чуть не запустила телефоном в стену и раздраженно крикнула Полю, что возвращается в Париж. Сильви приподняла брови, явно шокированная. Она мечтала, что у ее сына будет другая жена – более мягкая, более спортивная, не такая приземленная. Девушка, которая любила бы природу, прогулки в горах и не жаловалась бы на отсутствие комфорта в этом очаровательном домике.
Сильви уже давно заговаривалась, повторяя одни и те же истории про свою молодость, прошлые увлечения и друзей-революционеров. С возрастом она попритихла. До нее наконец дошло, что людям плевать на ее завиральные теории о сущности этого продажного мира, населенного идиотами, которые привыкли питаться телевизионной жвачкой и мясом убитых животных. Она в их возрасте мечтала только о революции. «Пожалуй, мы были немного наивны», – подал голос Доминик, ее муж, который всегда огорчался плохому настроению жены. «Может, мы были наивны, – ответила она, – но мы не были такими говнюками». Она отлично знала, что муж ничего не смыслит в тех идеалах, в которые, несмотря на всеобщие насмешки, верила она. Он добродушно выслушивал ее стенания об обманутых надеждах, о точивших ее тревогах. Она с горечью наблюдала, во что превратился их сын. «Он рос таким свободным, ты ведь помнишь?» И кто он теперь? Подкаблучник, раб своей жены, ее тщеславия и ее страсти к деньгам. Сильви много лет верила, что мужчины и женщины, объединившись, совершат революцию и дадут рождение новому миру, в корне отличному от того, в котором вынуждены расти ее внуки. В этом мире у людей появится время просто жить. «Дорогая, ты слишком наивна, – отвечал ей Доминик. – Среди капиталистов женщин не меньше, чем мужчин».
Мириам расхаживала по кухне, не отрывая уха от телефона. Чтобы разрядить обстановку, Доминик предложил всем прогуляться. Мириам, тронутая его вниманием, собрала детей, напялив на них по три свитера, шарфы и варежки. На улице Мила и Адам, сделав по снегу пару шагов, с радостными криками побежали вперед. Сильви вынесла двое санок, когда-то принадлежавших Полю и его брату Патрику. Мириам приказала себе не психовать, хотя при виде детей, несущихся вниз по склону, у нее перехватило дух.
«Они себе шею сломают! – думала она, не в силах сдержать слезы. – Луиза меня поняла бы», – снова и снова твердила себе она.
Поль весело подбадривал Милу, а та махала ему руками: «Смотри, папочка! Я уже научилась на санках!»
Они пообедали в чудесном ресторанчике с камином, в котором трещали дрова. Уселись за стол возле окна, и солнце сквозь стекло лизало своими жаркими лучами разрумянившиеся детские лица. Мила болтала без умолку, и взрослые, слушая ее потешные рассуждения, смеялись. Адам, вопреки обыкновению, ел с большим аппетитом.
Вечером Мириам и Поль вместе уложили уставших детей спать. Мила и Адам вели себя спокойно. Оба еле стояли на ногах, но были воодушевлены и переполнены радостными впечатлениями дня. Родители задержались в детской. Поль сел на пол, Мириам примостилась на краешке дочкиной кровати. Она заботливо подоткнула ей и Адаму одеяло, погладила их по голове. Впервые за многие месяцы папа и мама запели колыбельную, слова которой выучили наизусть, когда родилась Мила, и часто пели ей, маленькой, дуэтом. Дети уже закрыли глазки, но они продолжали петь, чтобы мелодия проникла в детские сны. Чтобы они оставались вместе.
Поль боялся признаться жене, но той ночью он почувствовал облегчение. С тех пор как они сюда приехали, у него как будто гора с плеч свалилась. Уже засыпая в холодной постели, он подумал о возвращении в Париж. Их квартира представилась ему аквариумом, заполоненным гниющими водорослями, глубокой затхлой ямой, вокруг которой с воем бродят шелудивые звери.
Но когда они вернулись, эти мрачные образы забылись. В гостиной Луиза поставила букет георгинов. Она приготовила ужин. Застелила постели чистым бельем. После недели в промозглом доме, с беспорядочными перекусами за кухонным столом, они с наслаждением вспоминали привычный уют. Нет, думал каждый, нам без нее никуда. Точно то же сказали бы избалованные дети. Или домашние кошки.
Через несколько часов после отъезда хозяев Луиза вернулась назад, на улицу Отвиль. Войдя в квартиру Массе, она первым делом распахнула ставни, которые закрыла Мириам. Она сменила постельное белье, вынула из шкафов вещи и протерла полки. Потом вытащила старый берберский ковер, который Мириам отказывалась выбросить, прошлась по нему пылесосом.
Покончив с делами, она села на диван и задремала. Она провела здесь всю неделю и дни напролет смотрела в гостиной телевизор. В кровати Поля и Мириам Луиза не спала ни разу. Так и жила на диване. Чтобы не тратить денег, питалась тем, что нашла в холодильнике, плюс воспользовалась хранившимися в кладовке запасами, о которых Мириам, скорее всего, и не подозревала. Передачи сменяли друг друга: кулинария, информационный выпуск, телеигры, реалити-шоу, развеселившее ее ток-шоу. Засыпала она под «Криминальные новости». Один вечер она потратила на историю о человеке, найденном мертвым в собственном доме, на окраине небольшого городка в горах. Ставни в доме не отворялись месяцами, почтовый ящик был переполнен, однако никто не поинтересовался, что случилось с владельцем дома. И только когда по соседству вспыхнул пожар и всех жителей квартала эвакуировали, двери взломали и обнаружили труп. Из-за холода в нетопленом доме он почти мумифицировался. Голос за кадром несколько раз повторил, что даже дату смерти удалось установить лишь по маркировке на хранившихся в холодильнике йогуртах, срок годности которых истек несколько месяцев назад.
Ближе к вечеру Луиза внезапно проснулась. Она спала тяжелым сном, после которого обычно просыпаешься разбитым, с печалью на сердце и глазами полными слез. Она провалилась в сон как в бездонную черную яму, словно умерла, и пробудилась вся в холодном поту, не отдохнувшая, а, наоборот, вымотавшаяся до предела. Луиза встряхнулась, вскочила, похлопала себя по щекам. Голова болела так, что было трудно разлепить веки. Сердце колотилось – будь кто-нибудь в комнате, наверняка услышал бы его бешеный стук. Она нащупала туфли и, плача от бессильной досады, скользнула по паркету. Опоздала! Дети будут ее ждать, из детского сада позвонят Мириам и скажут, что няня за ними не пришла. Как она могла заснуть? Как могла позволить себе такую глупость? Надо идти, нет, бежать! Куда она задевала ключи от квартиры? Она обыскала весь дом и наконец нашла – ключи лежали на каминной полке. Она слетела вниз по лестнице, услышала, как сзади хлопнула дверь подъезда. На улице ей казалось, что все только на нее и смотрят – и правда, она неслась вперед как ненормальная, задыхаясь на бегу. У нее закололо в боку, она прижала руку к животу, но не сбавила темпа.
Возле перехода через дорогу было пусто. Обычно там обязательно кто-то стоял, в жилете со светоотражателем и с табличкой в руке. То беззубый парень, который, как она подозревала, недавно освободился из заключения, то толстая негритянка, знавшая всех детей по именам. Перед детским садом тоже ни души. Только Луиза, одна, как идиотка. Ее рот наполнился горько-кислой слюной, предвестницей рвоты. Детей нет. Она пошла назад, низко опустив голову, роняя слезы. Они же на каникулах. Она просто забыла. Она хлопнула себя по лбу. Ей стало страшно.
Вафа звонила ей несколько раз в день, «просто так, поболтать». Как-то вечером она предложила: хочешь, я к тебе зайду? Ее хозяева тоже укатили на каникулы, и она в кои-то веки могла делать что душе угодно. Луиза не понимала, что такого нашла в ней Вафа. Ей не верилось, чтобы кто-то с такой настойчивостью искал ее компании. Но впечатление от вчерашнего кошмара еще не вполне рассеялось, и она согласилась.
Они договорились встретиться возле дома, где жили Массе. В подъезде Вафа громко объявила, что у нее для Луизы сюрприз, и потрясла большим потертым пластиковым пакетом. Та замахала на нее руками. Она боялась, что их услышат. Молча и торжественно она шествовала по этажам, пока не добралась до дверей квартиры. Гостиная вдруг показалась ей до того унылой, что она прикрыла глаза ладонями. Ей захотелось отменить приглашение, вытолкать Вафу вон, вернуться к телевизору и получить свою дозу успокоительных картинок. Но Вафа уже плюхнула свой пакет на кухонный стол и теперь извлекала из него пакетики специй, курицу и стеклянный контейнер, в котором обычно держала свои пирожные на меду. «Хочешь, я сама все приготовлю?»
Впервые в жизни Луиза сидела на диване и просто смотрела, как кто-то готовит ей еду. Она не помнила, чтобы даже в детстве кто-нибудь готовил именно для нее, чтобы доставить ей удовольствие. Ребенком она доедала за другими. На завтрак ей давали суп, который каждый день подогревали, требуя, чтобы она очистила тарелку до блеска. Ей приходилось съедать все до капли, несмотря на застывший жир, кислый томатный привкус и плавающие в жиже обглоданные кости.
Вафа налила им водки с ледяным яблочным соком. «Если уж пить, так сладенькое», – сказала она, чокаясь с Луизой. Вафа так и не села. Она вертела в руках безделушки, разглядывала ряды книжных полок. Ее внимание привлекла одна фотография.