– Понимаю, – сказала она. – Конечно, отдыхайте, мы как-нибудь выкрутимся.
Они с Полем обзвонили друзей, коллег и родственников. Кто-то дал им телефон одной студентки – «может, она вас выручит?» – и, к счастью, та согласилась приехать прямо сейчас. Симпатичная блондинка лет двадцати не вызвала у Мириам доверия. Войдя в квартиру, она неторопливо сняла свои ботильоны на шпильке. Мириам заметила у нее на шее татуировку – на ее взгляд, ужасную. На все разъяснения Мириам она лишь кивала: «Ага», хотя было ясно, что она ничего не запоминает и мечтает об одном – поскорее выпроводить настырную мамашу. Она попыталась подлизаться к Миле, дремавшей на диване, изобразив материнскую заботу – девчонка, сама еще не расставшаяся с детством.
Но только вечером, вернувшись с работы, Мириам осознала весь ужас ситуации. В квартире царил настоящий разгром. Игрушки были разбросаны по всей гостиной. В раковине громоздилась грязная посуда. На журнальном столике засохли ошметки морковного пюре. Девушка вскочила с резвостью заключенного, наконец выпущенного из тюремной камеры. Сунула в карман деньги и с мобильником в руке помчалась к двери. Позже Мириам обнаружила на балконе с десяток окурков самокруток, а на голубом комоде в детской – липкую лужицу растаявшего шоколадного мороженого.
Три дня Луизу мучили кошмары. Она не спала, но впадала в мучительное, сродни летаргии, состояние: мысли у нее путались, она чувствовала дурноту. Всю ночь она слышала какой-то внутренний вопль, насквозь прожигавший кишки. Она ворочалась на своем диване в сбившейся комом рубашке и бессильно скрипела зубами. Ей казалось, что кто-то наступил ей на лицо тяжелым башмаком, что ее рот набит землей. Ноги сотрясала мелкая дрожь, вызывая в памяти хвост головастика. Ей было совсем плохо. Она вставала попить, сходить в туалет и снова валилась на диван.
Она выныривала из сна, как из морской бездны, и, как обессилевший пловец, задыхаясь от нехватки кислорода, барахтаясь в воде, превратившейся в плотную черную магму, молилась о глотке воздуха и собирала последние силы, чтобы всплыть на поверхность и сделать судорожный вдох.
В свой блокнот с обложкой в цветочек она записала подслушанный у врача больницы Анри-Мондор термин: депрессия с признаками делирия. Луизе показалось, что это звучит очень красиво и придает ее тоске оттенок нездешней поэтичности. Она записала эти слова своим странным почерком – старательно перекрученными заглавными буквами. Все записи в ее блокноте напоминали те шаткие строения из деревянных кубиков, которые Адам возводил только ради удовольствия их разрушить.
Впервые в жизни она задумалась о старости. О том времени, когда тело начнет ее подводить, когда малейшее движение будет причинять ей нестерпимую боль. О том, сколько денег придется тратить на лекарства. Она с ужасом представляла себе, как лежит больная и беспомощная в комнате с немытыми окнами. Эта мысль преследовала ее как наваждение. Она ненавидела свою квартиру. Ее сводил с ума затхлый запах из душевой кабины, проникавший ей в самое нутро. Все зазоры и щели в квартире были покрыты налетом зеленоватой плесени, и, как она ее ни отскребала, наутро корка появлялась снова, еще более плотная, чем раньше.
В ней закипала ненависть. Чувство, несовместимое с ее вечной покорностью и детским оптимизмом. Ненависть туманила ей взор. Луиза проваливалась в печальные, сумбурные сны. Ее преследовало ощущение, что она видела и слышала слишком много о чужой жизни, о чужой близости, в праве на которую ей было отказано. У нее даже своей комнаты никогда не было.
После двух безумных ночей она наконец почувствовала, что готова вернуться к работе. Она осунулась, и ее девичье личико, бледное и худое, как будто еще вытянулось, словно по нему били молотом. Она причесалась и накрасилась. Накладывая на веки свои лиловые тени, она совсем успокоилась.
В половине восьмого утра она открыла дверь квартиры на улице Отвиль. Мила в своей голубой пижамке бросилась навстречу няне, обняла ее и воскликнула:
– Луиза, ты пришла! Наконец-то ты вернулась!
Адам, сидевший у матери на руках, услышал голос Луизы, узнал запах ее пудры и деликатный звук ее шагов. Он заколотил кулачками в грудь Мириам, которая с улыбкой передала его на попечение Луизы.
В холодильнике у Мириам громоздились пищевые контейнеры. Они стояли один на другом, рядом с мисочками, накрытыми фольгой. На полках лежали крохотные ломтики лимона, увядшие огуречные попки, четвертушка луковицы, запах которой заполнял всю кухню, стоило открыть дверцу холодильника. Кусочек сыра, от которого осталась одна корка. На дне очередной коробочки Мириам находила засохшие пожелтевшие горошины. Три макаронины. Ложку каши. Кусочек жареной индейки, которого не хватило бы на обед и воробью, но который Луиза не решалась выбросить.
Мириам и Поль подшучивали над ней. Поначалу бзик Луизы, хранившей все объедки, вызывал у них только смех. Няня дочиста выскребала консервные банки и заставляла детей вылизывать стаканчики из-под йогурта. Родителям это казалось нелепым, но трогательным.
Поль подсмеивался над Мириам, которая среди ночи выносила на помойку пакеты с остатками еды или сломанной и не поддающейся починке игрушкой Милы.
– Боишься, что Луиза отругает, признайся! – кричал он ей в спину с лестничной клетки.
Они веселились, наблюдая, с каким вниманием Луиза изучает рекламные проспекты, опущенные в почтовый ящик, – они давно привыкли выбрасывать их не глядя. Няня аккуратно собирала купоны на скидки и гордо предъявляла их Мириам, которая не смела сказать ей, что считает это идиотизмом. Напротив, она приводила Луизу в пример, говоря мужу и детям:
– Луиза права! Расточительство – это большой грех. В мире до сих пор есть дети, которые недоедают!
Но по прошествии нескольких месяцев эта мания начала их раздражать. Мириам упрекала Луизу в упрямстве и даже называла ее пристрастие паранойей.
– Если ей нравится рыться в мусоре, это ее дело, – говорила она Полю, убежденному, что няня забрала себе слишком много власти. – Я перед ней отчитываться не собираюсь.
Единственное, что она сделала, – запретила Луизе давать детям просроченные продукты.
– Да, даже всего на сутки. Это не обсуждается.
Однажды вечером – это было вскоре после болезни Луизы – Мириам вернулась домой очень поздно. Свет в квартире был погашен, а Луиза ждала ее прямо у дверей, в накинутом на плечи пальто и с сумкой в руках. Она небрежно попрощалась и поспешила к лифту. Мириам слишком устала, чтобы размышлять или тем более волноваться по этому поводу. «Ну, Луиза обиделась. И что дальше?»
Ей бы плюхнуться на диван и, не раздеваясь и даже не скинув туфли, уснуть, но она пошла на кухню налить себе бокал вина. Вдруг захотелось сесть в гостиной, выпить ледяного белого вина и выкурить сигарету. Если бы она не боялась разбудить детей, она бы и ванну приняла.
Она зажгла на кухне свет. Здесь было еще чище, чем обычно, и отчетливо пахло моющим средством. Дверца холодильника сияла. На кухонном столе – ни одной забытой чашки. На вытяжке над плитой – ни намека на жир, ручки шкафов протерты до блеска. Как и оконное стекло.
Мириам собиралась открыть холодильник, когда увидела его. Посередине столика, за которым ели дети и няня. На тарелке красовался куриный остов. Голый скелет, без малейших признаков мяса. Как будто его обглодали стервятники или стая прожорливых насекомых. В любом случае кто-то хищный.
Она смотрела на коричневый скелет: закругленный хребет, острые кости, гладкий, точно отполированный позвоночник. Ноги были оторваны, но надломленные крылья висели на своих местах. Суставы вывернуты, вот-вот хрустнут. Желтоватые хрящи напоминали засохший гной. Сквозь зияющие в переплетении тонких косточек дыры Мириам видела пустую, черную, обескровленную грудную клетку. На остове не осталось ни плоти, ни внутренних органов, ничего подверженного разложению, но Мириам казалось, что она смотрит на падаль, на протухший труп, невесть как попавший к ней на кухню.
Она точно помнила, что сегодня утром выбросила эту курицу. Мясо уже не годилось в пищу, и она боялась, как бы дети не отравились. Она наклонила тарелку с курицей над мусорным ведром, и тушка соскользнула вниз, вся в застывшем жире. Она упала на дно ведра с глухим стуком, и Мириам сказала: «Бр-р». От мерзкого запаха ее замутило.
Мириам приблизилась к скелету, не решаясь до него дотронуться. Он не мог появиться здесь случайно, из-за невнимательности Луизы. На шутку это тоже не походило. От остова пахло средством для мытья посуды с миндальной отдушкой. Луиза отмыла его дочиста и водрузила на стол как зловещий тотем. Она им мстила.
Потом Мила все рассказала матери. Она смеялась и прыгала, объясняя, как Луиза учила их есть пальцами. Забравшись на стулья с ногами, они с Адамом обдирали с костей мясо. Он уже засохло, и, чтобы они не подавились, Луиза велела им запивать еду фантой из больших стаканов. Она строго следила за тем, чтобы они не сломали куриный скелет. Она сказала детям, что это такая игра и что они получат кое-что вкусное, если будут слушаться и соблюдать правила. И в самом деле – она дала им по леденцу.
Эктор Рувье
Прошло десять лет, но Эктор Рувье отлично помнил руки Луизы. Чаще всего он трогал именно ее руки. Они пахли цветочными лепестками, а ногти у нее всегда были покрыты лаком. Эктор хватал их, прижимал к себе, чувствовал, как они гладят его по голове, пока он смотрел телевизор. Руки Луизы погружались в теплую воду и терли худенькое тело мальчика. Они взбивали в пену шампунь у него в волосах, ныряли ему под мышки, мыли ему краник, живот, попу.
Уже в кровати, лежа лицом в подушку, он задирал пижамную куртку, показывая Луизе, что ждет, когда она его погладит. Она проводила по его спине кончиками ногтей, отчего кожа у него словно оживала, по телу пробегала дрожь, и он засыпал умиротворенный, но с легким чувством стыда, смутно догадываясь о природе возбуждения, вызванного прикосновением пальцев няни.