По дороге в детский сад Эктор крепко-крепко держал няню за руку. Чем старше он становился, чем крупнее становилась его ладонь, тем больше он боялся ненароком сломать ее хрупкую, как фарфор, кисть. Пальчики няни хрустели в руке Эктора, и порой мальчику казалось, что это он переводит Луизу через улицу.
Луиза никогда не была с ним строга, о нет. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь сердилась. И никогда не поднимала на него руку – в этом он был абсолютно уверен. Но вообще, несмотря на то, что они провели рядом много лет, у него сохранились весьма расплывчатые воспоминания о Луизе. Ее черты представлялись ему в какой-то дымке, и он сомневался, что узнает ее, столкнись они случайно на улице. Зато он не забыл ее мягкую и нежную щеку; аромат ее пудры, которую она наносила утром и вечером; тонкий нейлон колготок, к которым он прижимался лицом; ее странная манера целовать его, иногда прикусывая, чтобы подчеркнуть внезапность приступа своей любви и желание завладеть им целиком и полностью. Эти вещи он помнил хорошо.
Кроме того, он не забыл ее восхитительную выпечку. Забирая его из детского сада, она приносила ему пирожные и искренне радовалась, видя, как он на них набрасывается. Вкус ее томатного соуса, ее перченые стейки с кровью, ее грибной суп-пюре – вот что по-прежнему всплывало у него в памяти. Мифы, связанные с детством, с теми временами, когда он еще не знал, что такое разогретые в микроволновке полуфабрикаты, проглоченные перед экраном компьютера.
Еще он помнил – или думал, что помнит, – что она была с ним бесконечно терпелива. Родителям редко удавалось уложить его спать без скандала. У его матери, Анны Рувье, руки опускались: Эктор плакал, умолял оставить открытой дверь, требовал рассказать ему еще одну сказку, просил попить, уверял, что только что видел монстра, настаивал, что хочет есть.
«Я тоже боюсь засыпать», – призналась ему Луиза. Она не смеялась над его страхами и могла часами поглаживать ему своими длинными пальцами, от которых пахло розами, виски, пока он не погружался в сон. Она уговорила его мать оставлять в детской комнате зажженную лампу. «Зачем пугать его понапрасну?»
Да, ее уход стал для него ударом. Он скучал по ней и люто возненавидел сменившую ее девушку-студентку, которая забирала его из школы, говорила с ним по-английски и, как выражалась его мать, «способствовала его интеллектуальному развитию». Он злился на Луизу за то, что она его бросила, что не сдержала данных ему пламенных обещаний, хотя клялась, что всегда будет его любить, что он – единственный на свете и у нее никогда не будет другого. А потом настал день, когда она просто исчезла, и Эктор не посмел даже спросить, куда она подевалась. Он не сумел оплакать эту покинувшую его женщину, потому что в свои восемь лет интуитивно чувствовал, что его любовь к ней нелепа, что над ним будут потешаться, что даже те, кто его пожалеет, скорее всего, ничего не поймут.
Эктор опустил голову и замолчал. Мать, сидевшая рядом с ним на стуле, положила руку ему на плечо. «Все хорошо, мой милый», – сказала она. Но Анна не могла преодолеть нервозность. Под взглядами беседовавших с ней полицейских она испытала приступ вины. Ее так и подмывало признаться хоть в чем-нибудь; она не сомневалась, что совершила что-то нехорошее и сейчас ее за это накажут. Она всю жизнь чувствовала себя без вины виноватой. Ни разу не прошла таможню, не взмокнув от страха. Однажды ей предложили сдать алкотест: она была беременная и абсолютно трезвая, но внутренне приготовилась к тому, что ее арестуют.
Капитан полиции – красивая женщина с густыми темными волосами, забранными в хвост, – сидела за столом напротив них. Она спросила у Анны, как она познакомилась с Луизой и почему решила пригласить ее няней к своим детям. Анна отвечала спокойно. Она искренне хотела удовлетворить интерес полицейских, направить их по верному пути, но главное – узнать, в чем же обвиняют Луизу.
Луизу порекомендовала ей подруга. Дала ей превосходную характеристику. Впрочем, и сама Анна была очень довольна няней.
– Вы уже могли убедиться, что Эктор был очень к ней привязан.
Женщина-капитан улыбнулась парнишке. Потом взяла со стола папку, открыла ее и спросила:
– Вы помните звонок мадам Массе? Это было чуть больше года назад, в январе.
– Мадам Массе?
– Да, попытайтесь припомнить. Луиза назвала вас в качестве рекомендателя, и Мириам Массе хотела узнать, что вы о ней думаете.
– Да, конечно, помню. Я сказала, что Луиза – исключительно хорошая няня.
Они уже два часа сидели в этой холодной комнате, где глазу было не за что зацепиться. Ни одной лишней вещи на столе, ни одной посторонней фотографии. Голые стены – ни плакатов, ни объявлений «Разыскивается…». Несколько раз женщина-капитан останавливалась посередине фразы и, извинившись, выходила из кабинета. Анна с сыном видели через стекло в стене, что она звонит по мобильному, шепчет что-то на ухо коллеге, пьет кофе. Им не хотелось разговаривать друг с другом, даже чтобы отвлечься. Они сидели рядом, но не смотрели друг на друга, словно забыли, что они здесь вместе. Время от времени тот или другая испускали тяжкий вздох или вставали, чтобы обойти вокруг стула. Эктор уставился в телефон. Анна мяла в руках черную кожаную сумку. Обоим изрядно надоело торчать здесь, но воспитание и страх не позволяли им обнаружить перед полицейскими малейший признак недовольства. Уставшие и покорные, они терпеливо ждали, когда их, наконец, отпустят.
Женщина-капитан протянула им только что распечатанные на принтере бумаги.
– Подпишите здесь и здесь, пожалуйста.
Анна склонилась над листком и, не поднимая глаз, бесцветным голосом спросила:
– А что натворила Луиза? Что вообще произошло?
– Она обвиняется в убийстве двух детей.
У капитана полиции под глазами синели круги. Припухшие мешки утяжеляли ее взгляд и, как ни странно, добавляли ей привлекательности.
Эктор вышел на улицу, на июньскую жару. Мимо шли красивые девушки, и ему захотелось поскорее вырасти, стать взрослым и свободным. Стать мужчиной. Свои восемнадцать лет он ощущал как тяжкий груз, от которого ему не терпелось избавиться, оставить его позади, как он оставил у дверей комиссариата свою оцепеневшую, растерянную мать. Он сознавал, что чувство, которое он испытал только что, после слов капитана полиции, не было ни удивлением, ни изумлением. Вернее всего было бы назвать это чувство болезненным облегчением. Чуть ли не ликованием. Как будто он всегда знал, что над ним нависала опасность – смутная, необъяснимая, но оттого не менее страшная. Только он своим детским взглядом и своим детским сердцем был способен уловить эту опасность. Но судьба распорядилась так, что удар настиг кого-то другого.
Женщина-капитан тоже все поняла. Она долго смотрела в его лишенное выражения лицо и вдруг улыбнулась ему. Так улыбаются уцелевшим в катастрофе.
Мириам всю ночь думала о курином скелете, оставленном на кухонном столе. Стоило на миг закрыть глаза, и ей мерещилось, что остов мертвого животного здесь, рядом с ней, в ее постели.
Вино она выпила залпом, опираясь рукой на детский столик и косясь на скелет. Ей было противно дотрагиваться до него. Ее не покидало странное ощущение, что, коснись она его, случится что-то ужасное: курица оживет, прыгнет ей в лицо, вцепится в волосы, отшвырнет к стене. Мириам выкурила сигарету у окна в гостиной и вернулась на кухню. Надела резиновые перчатки и выбросила скелет в ведро. Туда же отправилась и тарелка, и лежавшая рядом тряпка. Мириам подхватила черные мусорные мешки и быстро отнесла на помойку. На обратном пути она с силой захлопнула за собой дверь подъезда.
Она легла в постель. Сердце колотилось так, что ей было трудно дышать. Она пыталась заснуть, но сон к ней не шел, и тогда она позвонила Полю и, рыдая, рассказала ему историю с курицей. Он решил, что она сгущает краски. Эта пародия на ужастик его развеселила. «Слушай, ну не стоит впадать в истерику из-за такой ерунды». Он старался ее рассмешить и убеждал, что она преувеличивает значение этого случая. Мириам бросила трубку. Он ей перезвонил, но она ему не ответила.
Она ворочалась без сна, одолеваемая злостью и чувством вины. Сначала она обрушила свой гнев на Луизу, про себя называя ее психопаткой. Возможно, опасной психопаткой. Которая в глубине души ненавидит своих хозяев и мечтает им отомстить. Мириам осыпала себя упреками за то, что не оценила, до какой степени жестокости способна дойти Луиза. Она и раньше замечала, что самые пустяковые происшествия приводят няню в ярость. Однажды Мила потеряла в садике жилетку, и Луиза раздула из этого целую историю. Она каждый день напоминала Мириам про эту синюю жилетку и клялась, что найдет ее; она измучила вопросами воспитательницу, гардеробщицу и буфетчицу. В понедельник утром она застала Мириам и Милу за одеванием. На девочке была синяя жилетка.
– Вы ее нашли?! – восторженно воскликнула няня.
– Нет, купила такую же. Луиза рассвирепела:
– Значит, никого не волнует, что я изо всех сил ее ищу? Да что же это такое? Пусть у нас воруют вещи, пусть дети их разбрасывают, это ничего, мама пойдет и купит Миле новую жилетку?
Потом Мириам принялась корить себя. «Это я виновата, – думала она, – я слишком далеко зашла. Луиза по-своему дает мне понять, что я слишком расточительна, легкомысленна и бестактна. Наверное, она оскорбилась, что я выбросила курицу – у нее ведь явные проблемы с деньгами. А я вместо того, чтобы помочь, ее унизила».
Она проснулась на рассвете с ощущением, что почти не спала. Встав с постели, она обнаружила, что на кухне горит свет. Луиза сидела возле выходящего во двор окна с чашкой чая в руках – той самой чашкой, которую Мириам подарила ей на день рождения. Над чашкой поднималась струйка пара. Луиза вдруг показалась Мириам старушонкой, призрачное лицо которой расплывалось в белесом утреннем свете. Волосы, кожа были как будто обесцвечены. Мириам подумалось, что в последнее время Луиза всегда одета одинаково, и ее синяя блузка с круглым отложным воротничком вдруг вызвала у нее омерзение. Ей не хотелось с ней даже заговаривать. Ее охватило горячее желание, чтобы Луиза сию же минуту исчезла из ее жизни, просто испарилась. Но она была здесь, и она ей улыбалась.