Вначале он стеснялся прикасаться к Луизе. Когда он учил ее лежать на спине, одной рукой поддерживал за шею, а другой – за ягодицы. Тогда у него в голове мелькнула идиотская мысль, едва не заставившая его расхохотаться: «У Луизы есть задница!» Луиза, лежа у него на руках, дрожала всем телом. Раньше он не обращал внимания на ее тело, причисляя Луизу к категории детей или обслуживающего персонала. Если он и смотрел на нее, то никогда ее не видел. А ведь она далеко не уродина. Полю казалось, что он удерживает ладонями куколку. Из-под купальной шапочки, которую купила ей Мириам, выбились пряди светлых волос. От загара на щеках и на носу проступили крошечные веснушки. Поль впервые заметил, что ее лицо покрыто тонким светлым пушком, как у только что вылупившегося цыпленка. Но в то же время в ней было что-то по-детски невинное, что не позволяло почувствовать к ней явное влечение.
Луиза смотрела на пальцы своих ног – как они ступали по песку, как их начинала лизать морская вода. Пока они плыли на корабле, Мириам рассказала, что в давние времена остров Сифнос был обязан своим процветанием подземным залежам золота и серебра. Луиза решила, что искорки, вспыхивающие на камнях, которые просвечивали с морского дна, и есть крупицы драгоценных металлов. Прохладная вода дошла ей до бедер. Поднялась до лобка. Море было спокойным и прозрачным. По водной глади не пробегала даже слабая рябь, чтобы ткнуться Луизе в грудь и напугать ее. На берегу, у самой кромки прибоя, возились под неусыпным родительским взором малыши. Вода дошла Луизе до талии, и у нее перехватило дух. Она подняла голову к неправдоподобно сияющим небесам. Коснулась тонкими руками своих желто-синих нарукавников с изображением лангуста и тритона и бросила на Поля умоляющий взгляд.
– Не бойтесь! – уверил ее тот. – Здесь ведь неглубоко. Вы стоите на дне.
Но Луиза словно окаменела. Ей показалось, что сейчас она потеряет равновесие и ее засосет в глубину, она с головой уйдет вод воду и будет понапрасну колотить ногами, пока ее не покинут силы.
Она вспомнила, как в детстве один мальчик из их класса упал в пруд, что находился на краю деревни. Прудик был совсем маленький, заросший тиной, и летом от него отвратительно воняло. Дети бегали туда играть, несмотря на запрет родителей и обилие комаров. Луиза стояла, омываемая голубизной Эгейского моря, и думала о черной зловонной жиже и мальчике, которого нашли лежащим, уткнувшись в нее лицом. Впереди замелькали ножки Милы. Она плыла.
Они изрядно набрались и с трудом взбирались по каменной лестнице, ведущей к балкону детской комнаты. Они все время хохотали, и Луиза то и дело цеплялась за Поля, чтобы преодолеть особенно высокую ступеньку. Она уселась перевести дух под ярко-алой бугенвиллеей и стала смотреть вниз, на пляж, где танцевали и пили коктейли юные парочки. Бар организовал пляжную вечеринку. «Full moon party». Как перевел ей Поль с английского, это означало «праздник полнолуния». Луна и впрямь была полная и рыжая, и они весь вечер восхищались ее красотой. Луиза никогда не видела такой луны, прекрасной до того, что так и хотелось подпрыгнуть и сорвать ее с неба. Не то что серые, холодные луны ее детства.
С террасы ресторана, расположенного на горе, они любовались заливом Сифноса и закатом цвета лавы. Поль показал им на небо, полуприкрытое кружевными облаками. Туристы фотографировали пейзаж, и Луиза тоже встала с мобильником в руках, но Поль деликатно потянул ее за локоток назад.
– Не стоит. Лучше постарайтесь просто запомнить этот вид.
Они впервые ужинали втроем. Детей оставили на попечении хозяйки пансиона, которая сама вызвалась за ними присмотреть. У нее были дети того же возраста, что Мила и Адам, и все четверо с первого же дня стали неразлучны. Мириам и Поль от неожиданности немного растерялись. Луиза, разумеется, ни за что не соглашалась идти с ними, настаивая на том, что должна уложить детей спать, ведь это ее работа. «Они сегодня так наплавались, что заснут в одну секунду», – на ломаном французском уверила их хозяйка.
Они шли к ресторану молча, немного смущенные. За ужином все трое выпили больше обычного. Мириам и Поль немного побаивались этого ужина. О чем они станут разговаривать? Что расскажут друг другу? Но они убедили себя, что поступают правильно и что Луиза обрадуется. «Пусть она почувствует, что мы ее ценим, понимаешь?» Они поболтали о детях, об окружающих красотах, о завтрашнем купанье, о том, как быстро Мила учится плавать. Говорили Мириам и Поль. Луизе тоже хотелось что-нибудь рассказать, все равно что, какую-нибудь историю из своей жизни, но она так и не осмелилась. Она делала глубокий вдох и подавалась вперед, готовая заговорить, но так и не решилась раскрыть рот. Они выпили еще, и повисшее за столом молчание перестало их тяготить, сделавшись покойным и безмятежным.
Поль сидел рядом с ней и в какой-то момент положил руку ей на плечи. Узо привело его в приподнятое настроение. Он крепко сжал ей плечо, улыбаясь по-свойски, как старинной приятельнице. Она зачарованно глядела в лицо этого мужчины. Загорелая кожа, крупные белые зубы, волосы, побелевшие от солнца и морской соли. Он слегка потормошил ее, как тормошат слишком застенчивого или загрустившего друга, пытаясь его развеселить и отвлечь от неприятных мыслей. Будь Луиза чуть смелее, она накрыла бы руку Поля своей ладонью и сжала ее своими тонкими пальцами. Но она не осмелилась.
Непринужденность Поля ее очаровала. Он шутил с официантом, который принес им дижестив. За пару-тройку дней он выучил достаточно греческих слов, чтобы смешить торговцев, выбивая себе скидку. Его многие узнавали. Чужие дети на пляже хотели играть только с ним, и он, хохоча, соглашался. Сажал их себе на плечи и бежал к морю, чтобы плюхнуться в воду. Он ел с чудовищным аппетитом. Мириам морщилась, но Луизе его обжорство казалось неотразимым – он готов был заказать чуть ли не все меню: «Это тоже тащите! Надо же попробовать, правда?» Он мог прямо пальцами подхватить перчик, кусок мяса или сыра и с истинно детским удовольствием проглотить.
Добравшись до балкона отеля, все трое давились от смеха и зажимали себе рот. Луиза приложила палец к губам. Детей разбудите! Этот внезапный приступ сознательности развеселил их еще больше. Они дурачились, напрочь забыв о том, что они взрослые люди, дни напролет несущие ответственность за детей. Ими овладело безудержное озорство. Под действием алкоголя они скинули с себя груз тревог и бесконечное напряжение, неизбежно возникающее из-за детей между мужем и женой, между матерью и няней.
Луиза знала, что долго это не продлится. Она видела, каким жадным взглядом Поль смотрел на голое плечо жены. Светло-голубое платье делало кожу Мириам золотистой. Они закружились в танце, медленно переступая с ноги на ногу. Они двигались неуклюже, почти смущенно, и Мириам хихикала, как будто ее давным-давно никто не обнимал за талию. Как будто она стеснялась того, что внушает мужу такое желание. Мириам легла щекой на плечо Поля. Луиза поняла, что сейчас они остановятся, пожелают ей спокойной ночи и сделают вид, что засыпают на ходу. Ей захотелось их удержать, вцепиться в них и не отпускать. Вот бы поместить их под стеклянный колпак, чтобы навек замерли с улыбкой на устах, как две фигурки на крышке музыкальной шкатулки. Она подумала, что могла бы глядеть на них часами, и это никогда ей не наскучило бы. Пусть только позволят смотреть на них со стороны, из тени, и тогда все будет хорошо и в отлаженный механизм их жизни не попадет ни одна песчинка. В тот миг Луизу пронзила обжигающе ясная и мучительная мысль, что ее счастье целиком зависит от них. Что она принадлежит им, а они – ей.
Поль рассмеялся. Он что-то прошептал жене в затылок. Что именно, Луиза не расслышала. Он крепко взял Мириам за руку, и они хором, как хорошо воспитанные дети, пожелали Луизе спокойной ночи. Она смотрела, как они поднимаются по каменной лестнице в свою комнату. Голубоватые силуэты их тел расплылись и растаяли в темноте. Хлопнула дверь. Они задернули шторы. Перед мысленным взором Луизы возникли непристойные картины. Сама того не желая и проклиная себя, она чутко ловила доносившиеся из комнаты звуки, слышала тоненькие, похожие на кошачье мяуканье, стоны Мириам. Слышала, как спинка кровати ударяется о стену.
Луиза открыла глаза. Адам заплакал.
Роза Гринберг
Мадам Гринберг уже раз сто рассказывала о странном происшествии в лифте. Короткое ожидание внизу и путь в пять этажей. Путь, продолжавшийся меньше двух минут и ставший самым значимым событием в ее жизни. Можно сказать, судьбоносным. Она могла, могла, непрестанно корила она себя, изменить ход вещей. Если бы она обратила внимание на то, как тяжело дышала Луиза. Если бы не прилегла днем и не закрыла окна и ставни. Говоря об этом с дочерями по телефону, она зарыдает и будет безутешна. В конце концов полицейским надоест выслушивать ее стенания, и ей холодно заметят: «В любом случае вы ничего не могли изменить». Она расскажет об этом журналистам, освещающим процесс, и адвокату обвиняемой, которая покажется ей высокомерной и небрежной, и повторит свои показания в суде, куда ее вызовут свидетелем.
Луиза, скажет она, была на себя не похожа. Обычно такая улыбчивая и приветливая, она неподвижно стояла перед стеклянной дверью. Адам сидел на ступеньке лестницы и громко плакал, а Мила прыгала вокруг брата и толкала его. Луиза не реагировала. Она молчала, только нижняя губа у нее слегка подрагивала, и смотрела себе под ноги. Казалось, ее вообще не волнует, чем заняты дети. Всегда следившая, чтобы они производили хорошее впечатление на соседей, она не сделала им ни одного замечания. Складывалось впечатление, что она их не слышит.
Мадам Гринберг очень уважала Луизу. Более того, она восхищалась этой элегантной женщиной, которая так ревностно заботилась о детях. Мила, старшая девочка, всегда выходила аккуратно причесанная, с туго заплетенными косичками или с пучком на затылке, украшенным бантом. Адам просто обожал свою няню. «После того, что она натворила, мне, наверное, не стоит этого говорить. Но когда я видела их вместе, я думала: как же повезло этим деткам».