Именно такая модель характерна для многих непослушных детей и молодых преступников. Однако и они заслуживают хотя бы изучения условий, которые заставили их вести себя подобным образом.
Вернемся к тому, что мышечное созревание создает почву для экспериментов с двумя параллельными наборами социальной модальности – удерживанием и отпусканием. Базовый конфликт этих модальностей в конце концов рождает либо враждебные, либо доброкачественные ожидания и установки. Таким образом, «держать» может стать деструктивным и жестоким стремлением к удержанию или сдерживанию, но может стать и паттерном заботы: «получить в собственность и владение». Модальность «отпустить» также может обернуться отрицательным высвобождением деструктивных сил, но тем не менее и более свободным «пусть уходит» и «пусть будет». С точки зрения культуры эти модальности не являются ни хорошими, ни плохими; их ценность зависит от того, будет ли воинствующая модальность направлена против врага либо близкого человека – или против самого себя.
Последней будет названа опасность, с которой психиатрия знакома лучше всего. Лишенный мудрого руководства в постепенно приобретаемом опыте автономии свободного выбора или ослабленный первоначальной утратой доверия, чувствительный ребенок может обратить стремление дискриминировать и манипулировать против самого себя. Он будет чрезмерно манипулировать самим собой, и нравственное сознание (совесть) разовьется у него преждевременно. Вместо того чтобы завладевать вещами и испытывать их неоднократно в играх, он становится одержим именно повтором; он хочет получать без цели, «просто так» или только в определенной последовательности или темпе. В такой детской одержимости, например в медлительности или в соблюдении определенных ритуалов, ребенок затем учится тому, как властвовать над своими родителями, няней в тех сферах, где он не смог найти с ними полноценные инструменты для взаимного регулирования. Такая фальшивая победа есть детская модель невроза навязчивых состояний. В характере взрослого они наблюдаются в классическом компульсивном характере, который мы уже упоминали. Вариантом будет также характер с доминирующим стремлением «сделать что-то безнаказанно», но лишенный способности сделать что-то даже со своим желанием. Со временем такой человек научится избегать других, его преждевременно пробудившаяся совесть не позволит ему уходить от ответственности, и он пройдет по жизни с постоянным ощущением стыда и боязни, что его увидят; и кроме того, он будет использовать так называемый сверхкомпенсаторный механизм, призванный демонстрировать автономию, между тем как настоящую внутреннюю автономию напоказ не выставляют.
Настало время перейти от описаний абнормального к советам, которые даст вам всякий старый добрый доктор. Он подтвердит все вышесказанное: будьте настойчивы и терпимы с ребенком на этой стадии развития, и малыш будет настойчив и терпим по отношению к себе. Неважно, если время от времени он будет позволять себе маленькие шалости, избегая наказания.
Почему же тогда не научить родителей тому, как воспитать внутреннюю, истинную автономию? Дело в том, что, когда речь идет об истинных человеческих ценностях, никто не скажет вам, как сформировать их в личности и даже как управлять их формированием. В моей профессиональной сфере, в психоанализе, можно было бы попытаться сформулировать, чего же не следует делать с ребенком, чтобы избежать развития у него чувства вины вне всяких нормальных ритмов и причин и последующей отстраненности от его собственной телесности. Однако такие формулировки опасны тем, что люди склонны превращать предположения в строгие правила и запреты, хотя на самом деле мы лишь учимся распознавать, что совершенно недопустимо для того или иного типа детей в том или ином возрасте.
Люди, к какой бы культуре они ни принадлежали, придерживаются убеждения, что для того, чтобы воспитать правильного (а значит, своего) человека, необходимо последовательно знакомить его с чувствами стыда, сомнения, вины, страха. Различаются только паттерны. В некоторых культурах ограничения вводят на ранних этапах жизни, в других – поздно, в одних – все запреты одновременно, в прочих – постепенно. Пока не будет собрано достаточное количество данных для сравнительного анализа, наше желание избежать определенных патологических состояний не будет подкреплено ничем, кроме накопленных предрассудков, не дающих представления о факторах, влияющих на эти состояния. Мы можем лишь рекомендовать: не отлучайте ребенка от груди слишком рано, не учите его прежде времени. Но что есть «рано» и «поздно», зависит не только от патологии, которой мы стремимся избежать, но также и от ценностей, которые мы формируем или же, если быть совсем честными, к которым нам хотелось бы приблизиться. Независимо от наших конкретных действий, ребенок чувствует в первую очередь, что для нас важно, что заставляет нас быть любящими, заботливыми и настойчивыми, а что – нетерпимыми, тревожными и беспокойными.
Многих вещей стоит избегать безусловно, что совершенно очевидно, исходя из нашей базовой эпигенетической точки зрения. Следует помнить, что каждый новый этап развития несет свою особенную уязвимость. Например, в возрасте примерно восьми месяцев младенец каким-то образом начинает больше осознавать свою отдельность: так он приближается к началу формирования автономии. В тот же период он уже лучше распознает материнские черты, реагирует на присутствие и чуждость других людей. Неожиданная или длительная сепарация от матери в этот период вызывает у чувствительного младенца взрыв переживаний, связанных с расставанием и покинутостью, сильной тревогой и лишением любви.
В первой четверти второго года жизни, если все идет нормально, ребенок начинает осознавать автономию, о которой идет речь в этой главе. Начало приучения к горшку в этот момент может встретить его сильное и решительное сопротивление, поскольку он чувствует, что его пробуждающуюся волю «ломают». Избежать этого ощущения, безусловно, важнее, чем настаивать на обучении именно в этот момент, когда пришло время неизбежного развития автономии. Настанет и период, когда безопасной автономией можно будет частично пожертвовать, но очевидно, что жертву эту нужно приносить осознанно, после того как ребенок приобретет базовую автономию и укрепится в этом ощущении, а также сформирует некоторую критичность по отношению к себе.
Более точная локализация во времени наиболее критических периодов роста личности устанавливается только сейчас. Часто неизбежной причиной проблем является не одно событие, а хронологическое совпадение множества перемен, нарушающих ориентированность ребенка. Например, он входит в новую фазу развития в тот момент, когда семья переезжает на новое место жительства. Или внезапно умирает бабушка, которая учила его первым словам, и ребенку приходится учить их заново. Путешествие, которое предприняла его мать, истощило ее, поскольку, как оказалось, она была беременна, и по возвращении не смогла возместить ущерб. При правильном отношении к жизни и ее превратностям родитель обычно способен справиться с ситуацией, в крайнем случае с помощью детского врача или педагога. Задача профессионала, однако, состоит в том, чтобы (цитируя Фрэнка Фремонт-Смита) «установить такие отношения, в которых выбор разрешен и желателен». В конечном итоге (и это подтверждается многочисленными сравнительными исследованиями проблем детского обучения) вид и степень автономии, которую родители готовы предоставить своему маленькому ребенку, зависят от чувства достоинства и личной независимости, которыми они располагают в своей собственной жизни. Как чувство доверия есть отражение родительской крепкой и реалистичной веры, так и ощущение автономии является отражением достоинства родителей как личностей.
Как и «оральная», компульсивная личность (которую в психиатрической литературе часто называют также «анальной») имеет нормальные стороны и аномальные преувеличения. Если компульсивность хорошо интегрирована с другими компенсаторными чертами, она может быть полезна при решении вопросов, в которых порядок, пунктуальность и чистота имеют большое значение. Вопрос всегда состоит в том, остаемся ли мы хозяевами правил, с помощью которых мы хотим сделать вещи более управляемыми (а не более сложными), или же правила управляют нами. Но часто случается как в жизни индивида, так и в групповой жизни, что буква закона убивает дух, его создавший.
В нашем разговоре о базовом доверии мы уже затрагивали институт религии. Базовая потребность индивида в определении границ автономии во взрослом порядке вещей разрешается в сфере принципа «закона и порядка», который в обычной жизни и в юридической практике отводит каждому свою долю привилегий и ограничений, обязанности и права. Маленький ребенок наращивает или должен наращивать свое чувство автономии под руководством родителей. Если они демонстрируют независимость и законное чувство достоинства, то можно с уверенностью ожидать, что автономия, развитию которой родители способствовали в раннем детстве, не будет утрачена в более позднем возрасте. Поэтому, в свою очередь, крайне важны отношения родителей между собой, отношения родителя с работодателем, с правительством – в них родитель раз за разом утверждает свое чувство достоинства и подтверждает свое место в социальной иерархии. На этом моменте следует остановиться, поскольку во многих случаях стыд и сомнения, унижение и неуверенность детей есть следствие родительского разочарования в браке, работе, общественной жизни. Таким образом, ощущение автономии у ребенка (которое культивируется в американских детях) должно быть подкреплено чувством автономии и самостоятельности в экономической и политической жизни.
Социальная структура предоставляет личности некоторые преимущества и обязывает ее вести себя определенным образом; накладывая определенные обязательства и требуя подчинения им, она дает личности привилегии по сохранению собственной автономности и самоопределения. Там, где эти границы расплывчаты, вопрос об индивидуальной автономии становится проблемой психического здоровья, а также экономической переориентации. Там, где люди, ожиданиями которых с детства являлись значительная автономия, право гордиться собой, выбор из множества возможностей, попадают под управление гигантских организаций и сложнейших машин, возникает глубокое хроническое разочарование, не способствующее здоровому стремлению предоставлять автономию другим. Все великие нации (и все малые) сегодня сталкиваются с непрерывным усложнением и механизацией жизни, созданием огромных структур, охватывающих все больше сфер, с растущей их взаимозависимостью. В этом новом мире роль индивидуума также должна быть по-новому определена. Для морального духа нашей страны и мира в целом важно, чтобы из необходимости разделения функций в рамках сложной его организации вырастало безоговорочное признание равенства и индивидуальности. Если этого не произойдет, родятся многочисленные страхи, которые найдут выражение в массовой тревожности, незаметной и едва осознаваемой в индивидуальных случаях, но странным образом удручающей для тех, кто, казалось бы, имеет все, к чему стремился или на что имел право рассчитывать. Помимо иррациональных страхов потери автономии –