не ограничивайте мою свободу – возникает также страх столкнуться с саботажем свободной воли собственными внутренними врагами; страх стеснения или ограничения автономной инициативы и в то же время – и в этом парадокс – страх выйти из-под контроля, не получить указаний, что именно нужно делать. Между тем многие из этих страхов основаны на реалистичной оценке опасностей, присущих сложным социальным организациям, и в борьбе личности за собственную силу, безопасность и защищенность эти страхи приводят к психоневротическим и психосоматическим расстройствам. С другой стороны, существование подобных страхов объясняет, почему человек с такой легкостью верит лозунгам, которые обещают ему лучшую жизнь в обмен на полное и иррациональное подчинение.
Инициативность и чувство вины
Надежно разрешив проблему своей автономии, ребенок четырех-пяти лет переходит на следующий уровень – и тут же сталкивается с очередным кризисом. Твердо убежденный в том, что он является личностью, он должен уяснить теперь, какой именно личностью он станет. И здесь он метит высоко: он хочет быть как его родители, которые кажутся ему самыми могущественными и прекрасными, хотя и необоснованно опасными. Он «идентифицирует себя с ними», он всячески обыгрывает эту мысль: каково это – быть ими. На этом этапе происходят три важных события, которые приносят ребенку пользу, но также и подводят его ближе к кризису: (1) он учится перемещаться в пространстве более свободно и интенсивно, устанавливая таким образом более широкий или, как ему представляется, неограниченный радиус досягаемости своих целей; (2) его ощущение языка совершенствуется до такой степени, что он в состоянии понять и спросить о многих вещах – чтобы получить о них совершенно неправильное представление; и (3) язык и локомотивные функции позволяют ему подключать воображение в отношении многих вещей, которые не могут не пугать его тем, что он сам выдумал или представил себе. Тем не менее из всего этого он должен выйти с ощущением ничем не сдерживаемой инициативности, на котором будет основываться устойчивое, при этом реалистичное чувство амбициозности и независимости. Кто-то спросит (во всяком случае, такое может случиться): каковы критерии такого нерушимого ощущения инициативности? Критерии формирования ощущений, описываемых нами, во всех случаях одинаковы: кризис, столкновение со страхами или по меньшей мере тревожностью и напряжением, разрешается таким образом, что ребенок внезапно и очевидно взрослеет и психологически, и физически. Он «больше похож на себя самого», он более ласков, умиротворен, рассудителен (для своего возраста). А самое главное, он свободно распоряжается избыточной энергией, что позволяет ему быстро забыть о неудаче и с неубывающей энергией и еще большей целеустремленностью вновь заняться желаемым (пусть это и кажется опасным ему самому). Такой ребенок и его родители будут еще лучше подготовлены к следующему кризису.
Мы приближаемся к концу третьего года жизни, когда ходьба становится делом естественным и ребенок активно передвигается. В книгах пишут, что ребенок «умеет ходить» значительно раньше этого возраста; однако, с точки зрения развития личности, в действительности он не умеет ходить по-настоящему. До этой поры он лишь более или менее справлялся с этой задачей, ему так или иначе нужна была опора, он был способен держаться на ногах лишь короткие промежутки времени. Ходьба и бег полностью включаются в сферу его навыков, когда он ощущает гравитацию, когда забывает о том, что он идет, когда он открывает для себя еще ряд вещей, которые он может делать благодаря этому. Только когда его ноги станут его неосознаваемой частью, а не каким-то внешним и недостаточно ненадежным инструментом, только тогда он откроет преимущество того, что он может делать, перед тем, что он физически способен делать.
Вернемся немного назад: первой промежуточной станцией назначения была тенденция к расслаблению. Доверие, основанное на том, что базовые механизмы дыхания, переваривания пищи, сна и так далее имеют последовательную и привычную связь с предлагаемой пищей и комфортом, придает импульс формирующейся способности сидеть, а затем и стоять. Вторая промежуточная станция (достигаемая лишь к концу второго года жизни) – способность сидеть не только безопасно, но и не утомляясь, – завоевание, которое позволяет мышечной системе постепенно адаптироваться для решения более сложных задач: более тонкой настройки и большей самостоятельности в выборе поступков – ребенок может сам взять вещь, отбросить ее, спрятать, с шумом ею колотить об пол и т. п.
На третьем этапе ребенок уже способен двигаться активно и самостоятельно. Он представляет себя разгуливающим повсюду взрослым. Он начинает проводить сравнения и склонен проявлять неутомимое любопытство к различиям в размерах вообще и половым различиям в частности. Он пытается узнать, какие роли возможны для него в будущем, но в любом случае старается понять, каким ролям ему стоит подражать. С этого момента он ассоциирует себя с детьми одного с ним возраста. Под руководством старших детей или руководителей-женщин он постепенно входит в среду детского сада, улицы или двора с их детской политикой. Его обучение теперь в высшей степени интрузивно и энергично: оно уводит его от его собственной ограниченности в новые возможности.
Интрузивный модус, доминирующий в значительной части поведения на этой стадии развития, характеризует различные конфигурационно «похожие» виды деятельности и фантазии. Это подразумевает «интрузию», вторжение на территорию другого тела через физическое нападение; интрузию в уши и мозг других людей через агрессивную речь; интрузию в пространство через активные перемещения. Инклюзивный модус также можно обобщить для обоих полов в опыте, касающемся восприятия и первичной идентификации.
Одновременно это стадия детского сексуального любопытства, генитальной возбудимости и в некоторых случаях зацикливания и озабоченности вопросами секса. Эта «генитальность», конечно же, рудиментарна, это просто обещание грядущих событий; часто она не особенно заметна как таковая. Если не спровоцировать ее преждевременное проявление особенно строгими запретами («если тронешь, врач отрежет») или особыми обычаями (например, групповыми сексуальными играми), она может привести не более чем к серии увлекательных переживаний, которые вскоре становятся пугающими и бессмысленными настолько, что их приходится подавлять. Все это приводит к возникновению той человеческой особенности, которую Фрейд назвал «латентным» периодом, то есть длительной задержкой между инфантильной сексуальностью (которая у животных сменяется зрелостью) и физическим половым созреванием.
Сексуально мальчик сосредоточен на фаллосе и его ощущениях, задачах, смыслах. Хотя эрекции происходили и ранее (рефлекторно или как реакция на вещи и людей, которые вызывают у ребенка интенсивные чувства), целенаправленный интерес к гениталиям может теперь развиться у детей обоих полов, так же как и желание играть в игры, имитирующие половой акт, или сексуально исследовать тело. Усовершенствованные локомоторные навыки и гордость за то, что он теперь большой и почти такой же хороший, как папа и мама, в восприятии ребенка неожиданно отходят на некий задний план, когда он ясно осознает тот факт, что в генитальной сфере он им значительно уступает; более того, один дополнительный удар ребенок получает, когда осознает, что даже в отдаленном будущем он [мальчик] не станет отцом в сексуальных отношениях с матерью, а она [девочка] не станет матерью в сексуальных отношениях с отцом. Крайне глубокие эмоциональные последствия этого осознания и магические страхи, с этим связанные, составляют то, что Фрейд назвал эдиповым комплексом.
Психоанализ подтверждает простой вывод о том, что мальчик связывает свое первое генитальное ощущение со взрослой женщиной, проявляющей о нем материнскую заботу и приносящей ему телесный комфорт, и что он впервые испытывает сексуальное соперничество с лицом, которое сексуально владеет этой женщиной. В свою очередь, девочка начинает испытывать привязанность к своему отцу и иным важным в ее жизни мужчинам и одновременно ревность к матери, что может развить у девочки повышенную тревожность, так как блокирует ее реакцию на мать, и вызвать неодобрение матери, которое подсознательно воспринимается девочкой как «заслуженное».
Для девочек эта стадия нередко бывает достаточно тяжелой, потому что рано или поздно они осознают (притом что их локомоторная, ментальная и социальная интрузия развивается теми же темпами, что и у мальчиков, и соответствует ей, и они могут стать друг другу лучшими друзьями), что у них нет одной вещи – пениса, а с ним – и серьезных прерогатив в некоторых культурах и классах. В то время как у мальчика есть этот видимый, способный эрегировать, доступный для восприятия орган, к которому он может привязать свои мечты о взрослости, клитор девочки мало соответствует ее мечтам о сексуальном равенстве. У нее даже нет грудей как опознавательных знаков ее будущего; ее материнские стремления выражаются в фантазиях или в заботе о младших. С другой стороны, там, где в семье доминирует женщина, у мальчика на этом этапе может развиться ощущение неадекватности, поскольку он осознает, что, несмотря на все его успехи в играх и работе, он никогда не будет управлять домом, матерью, старшими сестрами. Мать и сестры могут усугубить ситуацию, вселив в него сомнение в самом себе, заставив мальчика чувствовать, что он (со своей «улиткой» или «собачьим хвостиком») низшее, а то и мерзкое существо. Вместе с тем и девочки, и мальчики становятся чрезвычайно отзывчивыми к любым убедительным доводам в пользу того, что в один прекрасный день они станут такими же замечательными, как их отцы и матери, а может быть, и лучше их. Они с благодарностью воспринимают уроки сексуального просвещения, преподносимые понемногу и терпеливо повторяемые через интервалы времени. Там, где потребности экономической жизни и простота ее социального плана делают роли мужчины и женщины и их специфические полномочия и вознаграждения понятными, ранние опасения по поводу половых различий, конечно же, легче интегрируются в схему дифференциации сексуальных ролей данной культуры.