Данная стадия развития дополняет список базовых социальных модальностей обоих полов модальностью «становиться» в смысле более традиционном, но сегодня еще более претенциозном – «делать карьеру». Нет более простого и сильного слова для определения всех перечисленных ранее социальных модальностей. Оно подразумевает удовольствие от конкуренции, преследование цели, счастье завоевания. Для мальчика главное – «становиться» путем прямой атаки; девочка может выбрать иной путь, становясь более нежной и привлекательной. Таким образом ребенок приобретает предпосылки маскулинной или феминной инициативности, то есть формы выбора социальных целей, а также настойчивость в их достижении. Эта стадия подготавливает ребенка к вступлению в жизнь, которая начнется со школьного опыта. Здесь ему придется оставить многие из самых сладких надежд и самых интенсивных желаний, приручить свое бурное воображение, научиться необходимому самоограничению и приобрести столь же необходимый интерес к вещам за пределами собственной личности – и даже к чтению, письму и арифметике. Часто это подразумевает личностные изменения, в некоторых случаях достаточно существенные, но чаще всего во благо самого ребенка. Перемены являются не столько результатом обучения, сколько внутренней переориентацией, и основаны на биологическом (отложенная сексуальная зрелость) и психологических (подавление стремлений детства) факторах, так как те интенсивные эдиповы стремления вкупе с достаточно богатым воображением и опьянением от полученных локомоторных возможностей имеют тенденцию к появлению тайных фантазий в пугающих масштабах. Как следствие, возникает глубокое чувство вины – странное чувство, потому что оно подразумевает, что человек совершил преступление или проступок, которые на самом деле не только не были совершены, но и биологически почти невозможны.
В то время как борьба за собственную автономию в ее худшей форме сосредоточена на том, чтобы не подпускать близко конкурентов, и находит выражение в форме завистливого гнева, чаще всего направленного против притязаний младших братьев и сестер, инициативность приносит с собой предвосхищающее соперничество с теми, кто оказался в данной точке первым и поэтому занял со всей своей оснасткой то поле, на которое направлена инициатива. Зависть и соперничество, часто отравляющие существование, тщетные попытки разграничить сферу безусловных привилегий, теперь доходят до высшей точки и решающего соревнования за право быть фаворитом одного из родителей; неизбежный и необходимый провал этой попытки приводит к формированию чувства вины и тревожности. Ребенок погружается в фантазии, воображая себя великаном или тигром, но во снах он в ужасе бежит от них, спасая свою жизнь. Тогда наступает стадия страха за жизнь, за свои конечности, в том числе страх потери (или у девочек уверенности, что эта потеря произошла) мужских гениталий как наказания за фантазии, связанные с ранней генитальной возбудимостью.
Все это может показаться странным читателям, которым знакома лишь светлая сторона детства и которые не осознают потенциальную силу деструктивных стремлений, способных возникать на этой стадии и быть неосознаваемыми до поры, лишь позже вливаясь во внутренний арсенал разрушительных сил, которые будут задействованы, если их что-то спровоцирует. Я использую слова «потенциал» и «спровоцировать», чтобы подчеркнуть, что в этих ранних построениях есть нечто малое, что не может быть трансформировано в конструктивную и мирную инициативность, если только мы не научимся понимать сущность конфликтов и тревожных состояний детства и важность периода детства для человечества. Если же мы будем переоценивать или недооценивать феномены детства, относиться к ним как к «милым шалостям» (многие забывают лучшие и худшие мечты и фантазии собственного детства), мы упустим из виду один из вечных источников как жизненной силы человечества, так и его тревог и конфликтов.
Именно на этой стадии инициативности утверждает себя великий кормчий инициативы – совесть. Только по мере того, как зависимая личность приобретает это качество, зависимость его от самого себя делает его зависимым от чего-то еще; и только когда он приобретет глубокую зависимость от некоего множества фундаментальных ценностей, он сможет стать независимым, учить сам и продолжать традицию.
Теперь ребенок не только чувствует стыд, когда его разоблачили, но и боится быть разоблаченным. Он слышит, выражаясь фигурально, голос Бога, не созерцая самого Бога. Более того, он начинает автоматически чувствовать вину за одни только мысли и за поступки, которые никем не были увидены. Это краеугольный камень морали в индивидуальном ощущении. Однако мы должны сказать, что с точки зрения ментального здоровья, если данное огромное достижение будет перегружено слишком рьяными взрослыми, это кончится плохо и для духа, и для самой морали. Детская совесть может быть прямолинейной, жестокой, бескомпромиссной. Мы наблюдаем это в случаях, когда дети учатся ограничивать себя до полного торможения; когда они проявляют послушание в большей степени, чем хотели бы от них родители; или когда они регрессируют или надолго впадают в состояние обиды, потому что сами родители не соблюдают те принципы, которые воспитывают в своем ребенке. Один из глубочайших жизненных конфликтов – это ненависть к родителю, который был для ребенка моделью и воплощением совести, но (в той или иной форме) был уличен в попытке «избежать наказания» – грехе, который ребенок теперь не переносит и в самом себе. Такие прегрешения часто являются естественным результатом неравенства, существующего между родителем и ребенком. Неосмотрительная эксплуатация такого неравенства приводит к тому, что ребенок начинает чувствовать, что все совершается не во имя универсального блага, а по родительской воле. Подозрительность и неискренность в сочетании с тем качеством супер-эго (этим органом традиции), которое можно выразить формулой «все или ничего», делает моралиста потенциально опасным для него самого и его близких. В его случае мораль означает месть и подавление окружающих.
Необходимо указать на источник такого морализаторства (не будем путать его с моралью) у ребенка этого возраста, потому что детское морализаторство – это некий этап, который следует пережить. Последствия вины, возложенной на ребенка в этом возрасте (на основании глубокого убеждения, что ребенок или его стремления есть по сути своей зло), часто не проявляются до гораздо более позднего времени, когда конфликты, связанные с инициативностью, найдут выражение в самоограничении; оно будет мешать человеку проявлять свои внутренние способности, силу воображения или чувства (или даже примет форму сексуальной импотенции или фригидности). Все это, безусловно, может быть «с избытком компенсировано» притворной демонстрацией неутомимой инициативы или стремлением «добиться своего» любой ценой. Многие взрослые чувствуют, что их ценность как людей полностью состоит в том, что они делают, или скорее в том, что они собираются делать дальше, но не в том, чем они являются как личности. Напряжение постепенно накапливается в их телах, которые всегда «в движении»; они участвуют в гонке даже в момент отдыха. Это является одной из причин психосоматических заболеваний – серьезной проблемы нашего времени.
Патология является лишь знаком того, что ценнейшими человеческими ресурсами пренебрегли, и пренебрегли именно в детском возрасте. И в этом случае проблема состоит во взаимном регулировании. Там, где ребенок, теперь совершенно уже готовый к самоограничению, может постепенно приобретать чувство ответственности, где он может сформировать простое отношение к институтам, функциям и ролям, которое поможет ему стать ответственным «взрослым» участником, там он будет находить удовольствие в таких занятиях, как изготовление игрушечных миниатюрных инструментов или оружия, в осмысленных играх, в заботе о самом себе или о младших.
В этом и состоит мудрость божественного плана, что ни в какой другой период своего развития индивид не учится так быстро и жадно, становясь взрослым в отношении разделения обязанностей, дисциплины, исполнительности, а не своеволия, в смысле делания вещей, а не делания по-своему и манипулирования людьми. Он также стремится и способен соединять вещи, кооперироваться с другими детьми в целях созидания и планирования, а не пытается командовать ими и принуждать их; он способен и желает извлечь для себя все лучшее, ассоциируя себя с учителями и идеальными прототипами.
Часто родители не понимают, почему дети вдруг отворачиваются от них и привязываются к учителям, родителям других детей или к людям, представляющим профессии, которые доступны детскому пониманию: пожарным и полицейским, садовникам и слесарям. Дело в том, что ребенок не хочет, чтобы ему напоминали о принципиальном неравенстве с родителем того же, что и он, пола. Он попрежнему идентифицирует себя с этим родителем; однако в этот момент он ищет возможности для переходной идентификации, которая предоставит ему поле для инициативы, не заставляя вступать в большой конфликт и не вызывая чувство вины.
Однако часто (и, как представляется, чаще в американских семьях, чем где-либо еще в мире) ребенок направляется самим родителем в сторону второй, более реалистической идентификации, основанной на духе равенства, который рождается во время совместной работы, совместного решения простых технических задач. В таком взаимодействии между отцом и сыном рождается дух товарищества; это опыт фундаментального равенства в их системе ценностей, не зависящего от неравенства их жизненного календаря. Такое товарищество – безусловная ценность не только для родителей и детей, но и для человечества в целом, которое так нуждается в избавлении от скрытой ненависти, проистекающей из эксплуатации слабых, возможной из-за разницы в величинах и возрасте.
Лишь сочетание профилактики в раннем возрасте и смягчения чувств ненависти и вины в свободном сотрудничестве людей, чувствующих себя