Заключение
Здесь я подошел близко к границам (многие бы сказали, что я уже давно и неоднократно пересек их), которые разделяют психологию и этику. Но, говоря о том, что родители, учителя, врачи должны научиться обсуждать вопросы человеческих отношений и общественной жизни, если хотят понять потребности и проблемы детского развития, я лишь настаиваю на некоторых базовых психологических выводах, которые постараюсь сформулировать в заключение.
В последние несколько десятилетий мы узнали больше о развитии и росте личности и ее мотивации (особенно подсознательной мотивации), чем за всю предшествующую историю человечества (я не говорю, безусловно, о мудрости, скрытой на страницах Библии или произведений Шекспира). Все больше людей приходит к выводу, что ребенок и даже младенец – возможно, даже эмбрион – чутко откликаются на качество окружающей среды, в которой растут. Дети ощущают напряжение, недостаток безопасности, родительский гнев, даже если они не понимают причин или видят только внешние проявления. Поэтому детей нельзя обмануть. Тем не менее внезапность происходящих изменений часто не позволяет легко решить вопрос, нужно ли противиться таким изменениям или можно надеяться на то, что человек сам сделает что-то, что эти условия улучшит или стабилизирует. Это сложный вопрос. Вопрос этот труден еще и потому, что в меняющемся мире мы ищем – должны искать – новые пути. В воспитании детей это терпимость и ориентация на личность. Для родителей это довольно тревожный путь, потому что мир полон опасностей (современная психиатрия настойчиво предупреждает об этом) и нельзя ни на минуту ослабить внимание. Я также вижу множество угроз, но и множество конструктивных направлений деятельности. Осваивая вождение, человек должен научиться видеть все, что может произойти на дороге, то есть слышать, видеть на дороге и считывать с приборной панели сигналы, предупреждающие об опасности. Когда он пройдет эту стадию обучения, перерастет ее, он будет автоматически реагировать на знаки, говорящие ему о проблемах с механикой или о дорожных преградах, и сможет спокойно наслаждаться скоростью и дорогой.
Мы несемся вперед и боремся за новый мир, в котором, возможно, взрастут плоды демократии. Но если мы хотим сделать мир безопасным для демократии, мы должны первым делом сделать демократию безопасной для здоровья детей. Чтобы победить существующие в мире автократию, эксплуатацию и неравенство, мы прежде всего должны осознать, что первое неравенство, с которым мы сталкиваемся в жизни, это неравенство ребенка и взрослого. Длительность периода детства в жизни человека дает возможность родителям и школьным учителям принять личность ребенка и поверить ей, помочь стать дисциплинированной и человечной в лучшем известном нам смысле. Надо помнить, что ребенка обуревают смертельные страхи и сопровождает ощущение небезопасности, и если дать этим чувствам разрастись сверх меры, то они останутся с ним в его взрослой жизни в форме неопределенной тревожности. Эта общая тревожность проявится в напряженности личной, политической и даже международной жизни. Длительность детского периода подвергает взрослых искушению безответственно и часто жестоко эксплуатировать детскую зависимость. Мы заставляем детей расплачиваться за психологические долги других людей; превращаем их в жертвы напряжения, которое не исправили или не осмелились исправить в себе или окружающей нас обстановке. Мы сумели отказаться от детского труда и не нагружаем растущий организм ребенка; теперь мы должны научиться не ломать его растущий дух, не делать его жертвой наших собственных страхов. Если мы научимся разрешать детям жить по-настоящему, это и будет план их жизненного роста.
3. Проблема эго-идентичности[19]
Во многих работах (Erikson, 1946, 1950a, 1950b, 1951a) я использую термин «эго-идентичность» для обозначения определенных качеств общего характера, которые индивид приобретает к концу подросткового периода на основании всего своего опыта, предшествовавшего переходу в новый возраст и служившего подготовкой к задачам взрослой жизни. В моем случае этот термин отражает дилемму психоаналитика, которого к новой концепции привели не теоретические рассуждения, а скорее его клинический опыт, распространенный на другие области (социальную антропологию и сравнительное образование). Справедливо ожидать, что и клиническая работа выиграет от такого симбиоза. В последнее время клиническая практика оправдывает эти мои ожидания. Поэтому я с благодарностью принял представившуюся мне возможность[20] вновь сформулировать и рассмотреть проблему идентичности. В настоящей статье объединены оба упомянутых материала. Перед нами стоит вопрос о том, является ли концепция идентичности психосоциальной или она заслуживает рассмотрения лишь в рамках психоаналитической теории эго.
Сначала несколько слов о термине «идентичность». Насколько я знаю, Фрейд использовал его лишь однажды и совершенно случайно, при этом в некой психосоциальной коннотации. Это случилось тогда, когда он попытался сформулировать свою связь с еврейским народом и упомянул «внутреннюю идентичность»[21], которая в меньшей степени базируется на расе или религии, чем на внутренней готовности жить в оппозиции, на простой свободе от предрассудков, которые сужают возможности интеллекта. В этом случае термин «идентичность» указывает на связь индивидуума с уникальными ценностями, взлелеянными уникальной историей его народа. Кроме того, он также соотносится с краеугольным камнем в уникальном развитии данной личности: важность темы «честного наблюдения ценой профессиональной изоляции» играла центральную роль в жизни Фрейда (Erikson, 1954). Здесь речь идет об идентичности чего-либо, лежащего в основе личности, с неким сущностным аспектом внутреннего коллективного наследия; молодой человек должен научиться быть в наибольшей степени самим собой в том, в чем он более всего значим для других – тех других, кто более всего важен для него самого. Термин «идентичность» выражает эту взаимную связь в том смысле, что он подразумевает и устойчивую тождественность самому себе (самотождественность), и устойчивую тождественность базовому характеру других людей.
Я могу попытаться прояснить вопрос о том, чем является идентичность, лишь рассмотрев предмет с различных точек зрения – биографической, патографической и теоретической; а также заставив термин «идентичность» прозвучать в различных коннотациях. В одном случае он указывает на сознаваемое чувство личной идентичности; во втором – на подсознательное стремление к последовательному индивидуальному характеру; в третьем – это критерий незаметно происходящего синтеза эго; и наконец, это также внутренняя солидарность с коллективными идеалами и коллективной идентичностью. В некоторых случаях употребление этого термина является упрощенным и наивным; в других он неопределенно связан с существующими концепциями психоанализа и социологии. Если даже моя попытка не помогла прояснить содержание понятия, она, по крайней мере, обозначила проблему и точку зрения, с которой к ней следует подходить.
Я же начну с одного экстремального аспекта, обратившись к биографии выдающейся личности – человека, который сам сформировал собственную всемирную публичную идентичность в работе над своими литературными шедеврами.
Дж. Б. Ш. (70 лет) – о Джордже Бернарде Шоу (20 лет)
Когда знаменитому Джорджу Бернарду Шоу было семьдесят, его попросили подготовить предисловие к одному потерпевшему неудачу труду, который он написал, когда ему было едва за двадцать, а именно к двум томам прозы, так и не увидевшим свет. Как можно было ожидать, Шоу не преминул поиронизировать над своим ранним творчеством. Благодаря этому предисловию мы имеем подробнейший анализ личности юного Шоу. Он не был особенно шутлив, когда говорил о своих молодых годах, и его рассуждения можно назвать серьезным психологическим достижением. Уже в том, как в своем рассказе он то скользит по поверхности, то погружает читателя в самые глубины, чувствуется отпечаток его личности. Я осмелюсь цитировать его здесь для своих целей лишь в надежде, что заинтересую читателя, который захочет прочитать эти заметки от начала до конца (Shaw, 1952).
Дж. Б. Ш. (именно такой была его публичная идентичность, которая стала одним из его шедевров) описывает молодого Шоу как «существо несносное, в больших дозах невыносимое», которое не замедлит высказать свое чудовищное мнение, но внутренне «страдает… от собственной трусости и стыда». «Правда состоит в том, – пишет он, – что поначалу, войдя в общество, молодой человек оказывается в фальшивом положении, но ровно до тех пор, пока не осознает своих возможностей и не обратит их против своих соседей. Его бесконечно мучает собственное несовершенство; и все-таки он досаждает другим своим высокомерием. Это несоответствие может разрешиться лишь признанным успехом или полным провалом. Каждый чувствует себя здесь не в своей тарелке, пока все-таки не займет естественное для себя положение, выше или ниже того, что полагается ему по праву рождения». Однако Шоу не был бы Шоу, если бы не сделал для себя исключение из этого универсального правила: «Отыскать свое место бывает весьма затруднительно по той причине, что в заурядном обществе нет места незаурядной личности», – добавляет он.
Шоу описывает кризис (который мы бы обозначили как кризис идентичности), пережитый им в возрасте двадцати лет. Надо заметить, что этот кризис не был вызван одним лишь отсутствием успеха или непониманием своей роли, но в значительной степени двумя этими обстоятельствами: «Несмотря на свои настроения, я преуспел, обнаружив, к собственному ужасу, что его величество бизнес вместо того, чтобы выплюнуть меня как бесполезного самозванца, сжимал вокруг меня свои тиски и не был намерен выпускать на свободу. Представьте себе двадцатилетнего клерка, который ненавидит свою работу так,