критиком, то есть тем, кто пишет о звуках, производимых другими. В качестве псевдонима он выбирает «Корно ди Бассетто»: на самом деле, это название инструмента, о котором почти никто не слышал и который звучит так заунывно, что «самому дьяволу не под силу исторгнуть из бассетгорна хоть один искрометный звук». Тем не менее Бассетто сделался блестящим критиком, и более того: «Не могу отрицать того факта, что Бассетто бывал по временам вульгарен; но это не имело значения, если ему удавалось вас рассмешить. Вульгарность – необходимый элемент экипировки писателя; а клоун – это иногда лучшее в цирке».
То, как безусловно одинокий мальчик (чья мать прислушивалась лишь к звукам музыки и музыкантам) стал прибегать к богатому воображению, описано следующим образом: «В детстве я оттачивал литературное мастерство, придумывая молитвы… Они представляли собой художественное произведение, предназначенное для развлечения и умиротворения Всевышнего». В атмосфере непочтительности к делам религиозным, царившей в семье, религиозность Шоу должна была найти точку опоры в самых незыблемых основах, что довольно рано сформировало в нем «интеллектуальную независимость… не расходящуюся с восходящим стремлением к нравственности». В то же время можно догадываться (по некоторым деталям), что в детстве Шоу был настоящим дьяволенком. В любом случае он не чувствовал себя самим собой, когда вел себя хорошо: «В послушного ребенка я тоже играл, потому что, как говорят актеры, “видел себя в этой роли”… Когда же, примерно в 1880 году, Природа наконец закончила мой портрет (до двадцати четырех лет у меня на щеках была еще весьма скудная растительность), вдруг обнаружилось, что у меня вполне демоническая внешность: пушистые усы, косматые брови и раздувающиеся ехидные ноздри оперного дьявола, чьи арии (за авторством Гуно) я напевал еще ребенком, а взгляды стал разделять в отрочестве. Позже я… начал понимать, что наше воображение является для жизни тем же, чем набросок является для картины или для задуманной скульптором статуи».
Так Дж. Б. Ш. более или менее откровенно описывает свой путь. Ему самому казалось, что то, чем он стал в конечном итоге, было дано ему с рождения, как Шекспиру был дан его дар: «Что же касается чтения, то я никак не мог взять в толк, почему она [гувернантка] пристает ко мне с букварем и хрестоматией, если я грамотен от природы, этим навыком я овладел не позже чем у меня прорезались зубы, и читал я всегда так же свободно, как и теперь». Тем не менее перед ним всегда стоял вопрос о выборе профессии: «…когда подрос, мечтал стать оперным певцом, потом – великим живописцем. Я видел себя в мечтах великим композитором. Об одном я не мечтал никогда – стать писателем, ибо писателем я родился. Писательство было для меня чем-то таким же естественным, как вкус воды во рту».
Шоу называет себя также прирожденным коммунистом (поспешим заметить, что его взгляды – это фабианский социализм) и объясняет, какое умиротворение нисходит с принятием того, для чего ты создан; «прирожденный коммунист… видит, что он такое, что такое общество, которое угнетает его. Он излечен от ложного стыда…». Таким образом, из «абсолютного аутсайдера» он постепенно превращается в «посвященного»: «Я был вне общества, вне политики, вне спорта, вне церкви» – но лишь «с точки зрения британского варварства. Когда же речь заходила о музыке, живописи, литературе, науке, я из непосвященного становился посвященным». Все эти особенности он выводит из своего детства, но признает, что проявиться всему этому в полном блеске могла помочь лишь какая-либо «вразумительная теория»: «Если же быть до конца честным, то надо добавить: где бы я ни был, я везде чувствовал себя чужим, своего рода инопланетянином. То ли оттого, что я безумен от рождения, то ли оттого, что, наоборот, излишне нормален, я всю жизнь ощущал себя человеком не от мира сего; уютно я чувствовал себя только в воображаемом мире, непринужденно – только с великими мертвецами. Поэтому, не научись я быть актером, я бы не смог вжиться в самые различные роли, которые мне приходилось играть в жизни: писателя, журналиста, оратора, политика, общественного деятеля, светского льва и так далее. В этом я преуспел лишь позже», – заключает Шоу. Это его заявление само по себе иллюстрирует то легкое отвращение, с которым зрелые люди иногда бросают взгляд назад, на свое юное «я», отвращение, которое для некоторых превращается в убийственное отчаяние и вызывает психосоматические изменения.
Окончание кризиса своей юности Шоу отмечает следующей характеристикой: «Голова у меня работала хорошо, а для того, чтобы способность критически мыслить, помноженная на литературную изобретательность, могла проявиться в полном блеске, мне было необходимо ясное представление о жизни, какая-нибудь вразумительная теория, своего рода религия». Одним предложением старый циник демонстрирует нам, как формируется идентичность. Переведем на язык эго-психологических и психосоциальных понятий: чтобы занять свое место в обществе, человек должен научиться управлять своими не конфликтующими между собой доминирующими способностями, овладеть профессией, обрести безграничный ресурс в виде ответной реакции, наступающей непосредственно при реализации профессиональной деятельности, от профессионального окружения и на основе традиций профессии; и наконец, нужна «вразумительная» теория, объясняющая жизнь, которую старый атеист, до конца верный своей манере шокировать, называет религией. Фабианский социализм, к которому он обратился, является скорее идеологией, о чем мы в общих чертах поговорим в конце данной статьи.
Генетика: идентификация и идентичность
Автобиографии экстраординарных (и экстраординарно развитым самовосприятием) людей позволяют заглянуть в глубины формирующейся идентичности. Чтобы обрести отправную точку для поисков ее универсальной генетики, было бы правильным рассматривать это развитие через призму жизненных историй или важных эпизодов из жизни «обыкновенных» людей, чьи жизни не описаны ни в автобиографиях (как в автобиографических заметках Шоу), ни в клинических историях, приведенных, например, в следующей главе. Я не могу, однако, представить здесь подобный материал; напротив, я буду опираться на впечатления, полученные в обыденной жизни, а также в одном из «лонгитюдных» исследований личностного развития детей[23] и еще из коррекционной работы с молодыми людьми, страдающими небольшими нарушениями. Подростковый возраст, отрочество – последняя и заключительная стадия детства. Она может считаться завершенной лишь тогда, когда личность подчинила свои детские идентификации новому типу идентификации, достигнутому через освоение социальной коммуникации и через конкурентное ученичество в среде сверстников. Для этих новых идентификаций больше не характерны ни игривость детства, ни экспериментаторский пыл подростка: строго и неуклонно они подталкивают юную личность к выбору и решениям, которые будут приближать ее к окончательному самоопределению, к необратимой ролевой модели и, таким образом, выбору жизненных обязательств. Задача, которую решает в этот момент молодой человек и окружающее его общество, трудна; выполнение ее требует от разных индивидов в разных обществах разной временной продолжительности, разных усилий, она будет различаться и формой ритуализации подросткового этапа. Индивидуумам требуется – и общество им предлагает – более или менее санкционированный переходный период между детством и взрослой жизнью, институционализированный психосоциальный мораторий, во время которого паттерн «внутренней идентичности» должен более или менее обрести завершение.
Выделяя «латентный период», предшествующий пубертату, психоанализ признает существование определенного психосексуального моратория в развитии – отложенного периода, позволяющего будущей зрелой личности и будущему родителю сначала «пройти школу» (то есть обучение, предусмотренное тем или иным технологическим укладом) и овладеть техническими и социальными основами трудовой деятельности. В рамках теории либидо не удается адекватно охарактеризовать второй период такого моратория, а именно отрочество. Здесь сексуальная зрелость индивида в большей или меньшей степени заторможена в части психосексуальной способности к интимным отношениям и психосоциальной готовности к родительству. Этот период может рассматриваться как психосоциальный мораторий, во время которого индивид, свободно экспериментируя с различными ролями, может найти нишу в каком-то из сегментов своего общества, нишу точно очерченную и вместе с тем словно по волшебству подходящую именно ему. Найдя ее, молодой человек приобретает уверенное ощущение внутренней непрерывности и социальной тождественности, соединяющее его детскую идентичность с тем, чем он становится, и примиряющее его с собственным представлением о самом себе и признанием его в обществе.
Если в дальнейшем мы будем говорить об ответной реакции общества на потребность молодого человека быть «признанным» окружающими его людьми, то будем иметь в виду нечто помимо самого признания его достижений. Для формирования идентичности молодого человека крайне важно получить этот отклик, получить функцию и статус как личности, чей постепенный рост и трансформация значимы для тех, кто начинает обретать смысл для него. Психоанализ пока недостаточно осознал, что такое признание является совершенно необходимой поддержкой эго в специфических задачах юношеского возраста, а именно: поддерживать защиту против многочисленных интенсивных импульсов (уже переместившихся в зрелый генитальный аппарат и развитую мышечную систему); научиться объединять наиважнейшие «бесконфликтные» достижения с трудовыми возможностями; ресинтезировать все детские идентификации уникальным образом, но в соответствии с теми ролями, которые предлагаются достаточно широкой частью общества, будь то соседский квартал, перспективная профессиональная область, объединение единомышленников или же (как в случае с Шоу) «великие мертвецы».