С лингвистической и психологической точки зрения идентичность и идентификация имеют общий корень. В таком случае является ли идентичность суммой более ранних идентификаций или же это совершенно иное, дополнительное множество идентификаций?
Если мы согласимся с тем, что идентификации детства (болезненные и противоречивые у наших пациентов) в сумме не равны функционирующей личности, то полезным будет ограниченно рассмотреть идентификацию как механизм, который помогает окончательно сформироваться функционирующей личности. Действительно, мы обычно предполагаем, что задача психотерапии состоит в замене болезненных и неадекватных идентификаций более желательными. Однако, как доказывает каждый проведенный курс лечения, «более желательные» идентификации незаметно подчиняются новому, уникальному гештальту, который выходит за пределы простой суммы своих элементов. На различных стадиях развития дети идентифицируют себя с теми частными аспектами личности взрослого, которые воздействуют на них непосредственно, происходит ли это на самом деле или в их фантазиях. Например, идентификация с родителями сосредоточена на определенных переоцениваемых и неправильно понимаемых частях тела, способностях, ролевых проявлениях. Более того, этим частным аспектам отдается предпочтение не по причине их социальной приемлемости (часто это все что угодно, только не характеристики, позволяющие родителям адаптироваться), а по природе детской фантазии, которая постепенно будет уступать место более реалистическому восприятию социальной действительности. Таким образом, идентичность, фиксируемая в конце подросткового периода, находится над любой другой идентификацией себя с персонажами из прошлого: она включает в себя все значимые идентификации, но она также и меняет их, объединяя в уникальное и более или менее гармоничное целое.
Если, говоря грубо, рассматривать интроекцию-проекцию, идентификацию и формирование идентичности как этапы развития эго и его еще более взрослого взаимодействия с идентичностями детской модели, то логично предположить существование следующего психосоциального графика.
Механизмы интроекции и проекции, составляющие основу более поздних идентификаций, и их относительная интеграция зависят от удовлетворительности взаимности (Erikson, 1950a) между взрослой матерью (или выполняющей ее функцию) и ребенком, на которого направлена материнская забота. Лишь опыт такой взаимности создает для самоощущения полюс безопасности, из которого он осуществляет контакты с другим полюсом: его первыми «объектами» любви.
Судьба детских идентификаций, в свою очередь, зависит от удовлетворительности взаимодействия с надежной и значимой иерархией ролей, исполняемых представителями нескольких поколений, живущих вместе как семья.
Формирование идентичности начинается там, где заканчивается множественная идентификация. Идентичность возникает в результате избирательного отрицания и взаимной ассимиляции идентификаций детства и их поглощения новой конфигурацией, которая, в свою очередь, зависит от процесса, посредством которого общество (часто через подобщества) идентифицирует молодую личность, признавая ее тем, кто должен был стать таким, какой он есть, и кто, будучи тем, кем является, принимается как должное. Общество, не без некоторого первоначального недоверия, признает индивида (в более или менее институционализированной форме) и демонстрирует удивление и удовольствие, знакомясь с вновь рожденной личностью. В то же время общество чувствует себя «признанным» личностью, которой важно получить его признание; равным образом общество может почувствовать себя оскорбленным, будучи отвергнутым личностью, которая не проявляет в нем заинтересованности, и отомстить ей.
Несмотря на ярко выраженный кризис идентичности, наступающий в конце подросткового периода, формирование идентичности не начинается и не заканчивается вместе с этой стадией: напротив, развитие эго не прекращается на протяжении всей жизни, большей частью помимо сознания индивида и его общества. Корни этого процесса – в самом начале самораспознавания; в самых первых улыбках младенца, посылаемых матери, есть что-то подобное самореализации в сочетании со взаимным признанием.
На протяжении всего детства происходят временные кристаллизации, которые заставляют личность ощущать и верить (начиная с наиболее осознаваемых аспектов), что она приблизительно знает, кем является, – чтобы вскоре обнаружить, что такая самоуверенность вновь и вновь рушится с каждым скачком в психосоциальном развитии (Benedict, 1938). Примером такого скачка служит разрыв между требованиями, предъявляемыми окружением маленькому мальчику, и требованиями к «большому мальчику», который удивлен тем, почему его сначала уверили, что он такой замечательный, а теперь заставляют сменить этот не требующий от него усилий статус на особые обязанности кого-то, кто «уже большой». Эти разрывы могут привести к кризису и потребовать решительного и стратегического изменения паттерна деятельности, а одновременно с этим – компромисса, который можно было бы компенсировать путем последовательного приращения ощущения социальной значимости. Милый, хороший или плохой мальчик, который стал усердным, вежливым или задиристым большим мальчиком, должен иметь возможность – или должен получить ее – соединить оба этих набора ценностей в одной признанной личности, которая разрешит ему в работе и игре, в официальной обстановке и интимном кругу вести себя не только как «большой мальчик», но и как малыш.
Сообщество поддерживает такое развитие в той степени, в какой позволяет ребенку на каждом этапе сориентироваться в отношении плана жизни с его иерархией ролей, представленных персонажами разного возраста. В семье, среди соседей, в школе происходят контакты и эксперименты с идентификацией себя с детьми более младшего и старшего возраста, с молодыми и старыми взрослыми людьми. Таким образом, через череду многочисленных последовательных и пробных идентификаций ребенок еще на раннем этапе начинает строить предположения, каково это – быть старше или быть младше, – ожидания, которые сами по себе станут частью его идентичности по мере того, как шаг за шагом будут проверены опытным путем на психосоциальную «пригодность».
Критические фазы жизни описываются в психоанализе преимущественно в рамках инстинктов и защитных реакций, то есть как «типичные ситуации опасности» (Hartmann, 1939). Психоанализ в большей степени изучает распространение психосексуальных кризисов на психосоциальные (и другие) функции, чем специфику того или иного кризиса, вызванного созреванием каждой функции. Например, ребенок, который учится говорить, приобретает одну из первичных функций, поддерживающих чувство автономии и один из первичных способов расширения радиуса «давания-и-получения». С первым робким проявлением способности намеренно издавать звуки-сигналы от ребенка немедленно начинают требовать сказать, чего он хочет. Это заставляет его пытаться путем правильной вербализации добиться того внимания, которое до этого он получал в ответ на указующие жесты. Его речь – это не только свойственные ему голос и манера; она также определяет его как того, кому отвечают с уже измененной дикцией и уже иным вниманием окружающие его люди. В свою очередь, с этого момента они также ждут, что будут поняты им при помощи меньшего количества объяснений и жестов. Более того, изреченное слово – это пакт: в высказывании, которое осталось в памяти других людей, есть доля необратимого обязательства, хотя ребенок может очень рано выучить, что некоторые обязательства (обещания взрослых ребенку) могут быть нарушены без предупреждения, но другие (его обещания) не могут. Эта присущая речи взаимозависимость не только с миром передаваемых в ней фактов, но и с социальной ценностью вербальных обязательств и высказываемых истин носит стратегический характер для опыта, который поддержит (или не сможет поддержать) развитие здорового эго. Именно этот психосоциальный аспект мы должны научиться связывать с теперь уже достаточно изученными психосексуальными проявлениями, представленными, например, автоэротическим наслаждением речью; использованием речи в качестве способа эротического «контакта»; или в случае речевых акцентов при упоминании определенных органов. Таким образом, с началом использования голоса и слов ребенок начинает формировать их особую комбинацию для капризов и песен, суждений и споров, которая становится частью нового элемента будущей идентичности, а именно «того, кто говорит и к кому обращаются с речью в такой-то и такой-то манере». Этот элемент, в свою очередь, будет связан с другими элементами формирующейся идентичности ребенка (умный, и/или симпатичный, и/или упрямый) и будет им сравниваться с проявлением у других людей, живых или мертвых, воплощающих для него идеал или зло.
Функция эго – интегрировать на данном уровне развития эти психосексуальные и психосоциальные аспекты и одновременно с этим интегрировать взаимоотношения вновь добавленных элементов идентичности с существующими. Ранее кристаллизованные идентичности могут стать источником возобновления конфликта, если изменения в качестве и количестве стремлений, расширение ментального аппарата, новые и зачастую противоречивые социальные требования сделают все предыдущие приращения недостаточными и поставят под сомнение все прежние возможности и награды. Такие кризисы развития и нормативные кризисы отличаются от навязанных извне травматических и невротических кризисов, поскольку сам процесс роста придает индивидууму новую энергию по мере того, как общество предлагает ему новые специфические возможности (в соответствии с доминирующими представлениями и институционализацией жизненных фаз). С эволюционной точки зрения процесс формирования идентичности происходит как эволюция конфигурации – конфигурации, которая утверждается постепенно через последовательный синтез эго и ресинтез, протекающий на протяжении периода детства; это конфигурация, постепенно интегрирующая