вовал, что у него больше общего с живущими здесь людьми, чем с теми, с кем он встречается в кампусе или дома. Он почувствовал, что реальная жизнь именно здесь, а кампус – это замкнутый мирок для неженок».
В приведенном примере важно увидеть не только раздутое суперэго, воспринимаемое пациентом как внутренний голос, но и острую диффузию идентичности, спроецированную на определенную часть общества. Аналогичная ситуация сложилась у девушки франко-американского происхождения из довольно благополучного шахтерского городка, которая, оставаясь один на один с молодым человеком, впадала в парализующую ее панику. В процессе анализа оказалось, что многочисленные конфликты между наложенными со стороны супер-эго запретами и идентичностью, словно короткое замыкание, дали вспышку в виде навязчивой идеи, что каждый парень имеет право ожидать от нее согласия на секс, поскольку «так поступают все француженки».
Такая отчужденность от национальных и этнических истоков редко приводит к полному отрицанию личной идентичности (Piers and Singer, 1953), хотя молодые люди часто гневно отстаивают свое право на определенное имя или прозвище, пытаясь найти в новом имени-названии спасение от размывания своей идентичности. Также случаются конфабуляторные реконструкции происхождения: ученица старшей школы, родом из Центральной Европы, тайно общалась с иммигрантами из Шотландии, упорно изучая и довольно легко усваивая их диалект и социальные обычаи. При помощи исторических книг и путеводителей она реконструировала свое детство, как если бы оно действительно проходило в обстановке реального шотландского города, что оказалось вполне убедительным для некоторых выходцев из Шотландии. Когда мне удалось уговорить ее обсудить со мной ее будущее, она рассказала о своих (рожденных в Америке) родителях как о «людях, которые привезли меня сюда» и о своем детстве «там» во впечатляющих подробностях. Я проанализировал всю ее историю, предположив, что истина скорее имеет внутренние причины, чем внешние. Я предположил, что внешним фактором могла быть привязанность девочки в ее раннем детстве к женщине, жившей по соседству и прибывшей с Британских островов; однако за этим стояла другая сила – параноидальная форма мощного желания смерти своих родителей (скрытого в каждом тяжелом кризисе идентичности). Полуосознанность бреда стала очевидной, когда я наконец спросил девушку, как ей удалось так проработать детали своей жизни в Шотландии. «Господь с вами, сэр, – ответила она мне с шотландским выговором, – мне же нужно было прошлое».
Однако в целом конфликты таких пациентов выражены не так ярко, как при отмене личной идентичности: скорее они выбирают негативную идентичность, то есть идентичность, ошибочным образом опирающуюся на все те идентификации и роли, которые на критических этапах развития были представлены индивиду как нежелательные или опасные и тем не менее как наиболее реальные. Представим, например, мать, у которой умер первый ребенок и которая (в силу сложных чувств, связанных с виной) не могла относиться к своим последующим выжившим детям с той же долей религиозной преданности, какую посвящала умершему сыну. У одного из ее детей могло развиться убеждение, что заболеть и умереть – это лучший способ быть «признанным», чем быть здоровым и бодрым. Или мать, находящаяся в состоянии подсознательной раздвоенности по отношению к своему брату-алкоголику, будет снова и снова реагировать выборочно только на те черты в своем сыне, которые якобы указывают ей на повторение судьбы брата, и в этом случае «негативная» идентичность может взять верх над реальностью и всеми естественными попытками сына к сближению: он сделает все, чтобы стать пьяницей и, при отсутствии необходимых ингредиентов, может оказаться в положении полного паралича выбора. В других случаях негативная идентичность рождается из необходимости поиска и защиты собственной ниши от слишком высоких идеалов, навязываемых болезненно амбициозными родителями и якобы реализованных кем-то превосходящим. В обеих ситуациях слабость родителей и невыраженные желания воспринимаются ребенком с катастрофической ясностью. Дочь блестящего шоумена убегает из колледжа, и ее арестовывают в негритянском квартале одного южного города как проститутку; дочь влиятельного негритянского проповедника с Юга оказывается среди наркоманов Чикаго. Очень важно разглядеть в этих ролевых играх акт поругания и мести; белая девушка в действительности не занималась проституцией, а цветная девушка не приобрела зависимость – пока. Однако обе они погрузились в маргинальную социальную среду, предоставив правоохранительным органам и психиатрическим учреждениям решать, как характеризовать такое поведение. Похожий случай произошел и с молодым человеком, которого привезли в психиатрическую клинику из маленького городка и отрекомендовали как «местного гомосексуалиста». Исследование показало, однако, что молодому человеку удалось снискать эту славу, не совершая никаких гомосексуальных актов, за исключением одного, в раннем детстве, когда его изнасиловал один из старших парней.
Такая месть в виде выбора негативной идентичности является отчаянной попыткой вновь обрести какой-то контроль в ситуации, в которой доступные элементы позитивной идентичности перечеркивают друг друга. История такого выбора позволяет выявить ряд условий, в которых легче обрести чувство идентичности из полной идентификации себя с тем, что в наименьшей степени предопределено, чем бороться за ощущение реальности в приемлемой роли, по внутреннему убеждению пациента недостижимой. Заявления молодого человека: «Я лучше подвергну себя крайней опасности, чем буду беречь себя» или молодой женщины: «Пусть в сточной канаве, но королева!» описывают облегчение, следующее за выбором, сделанным полностью в пользу негативной идентичности. Такое коллективное облегчение, безусловно, ищут и находят компании юных гомосексуалистов, наркоманов, хулиганов, социальных циников.
В связи с этим перед нами стоит задача проанализировать такое явление, как снобизм, который в форме, характерной для высших классов, позволяет некоторым людям преодолеть диффузию идентичности через обращение к чему-либо, что не является их собственной заслугой: к богатству родителей, происхождению, славе. Но кроме этой формы есть еще снобизм «низкого происхождения», опирающийся на гордость за свое видимое ничтожество. Как бы то ни было, в ситуации затянувшейся диффузии многие старшие подростки предпочтут быть никем, или кем-то до крайней степени отвратительным, или, более того, мертвым – по собственному решению, – чем не вполне кем-то. Я употребляю слова «до крайней степени», «вполне» не случайно; в другой связи (Erikson, 1953) я пытался описать человеческую предрасположенность к полнейшей, «тоталитарной» переориентации на критических этапах развития, когда реинтеграция в сравнительную «цельность» представляется невозможной[28]. Мы вернемся к этой проблеме в последнем разделе.
То, что я скажу здесь относительно терапевтических проблем пациентов, должно ограничиться попыткой соотнести их с концепциями идентичности и диффузии, разработанными специалистами в области пограничных состояний[29].
В начале терапии некоторые пациенты находятся в очень серьезном состоянии. Притом что наши диагностические решения, безусловно, должны опираться на глубину регрессии и опасность неконтролируемых проявлений, важно с самого начала отдавать себе отчет в том, что механизм этих проявлений предполагает поворот в худшую сторону, я бы сказал даже, погружение на самое «дно». Под этим я подразумеваю как бы намеренное со стороны пациента подчинение регрессивным тенденциям, радикальный поиск «дна» – то есть предела регрессии и единственного твердого основания для возобновления прогрессивного движения[30]. Согласиться с этим утверждением – значит довести до экстремальной крайности положение Эрнста Криса о «регрессии на службе у эго»; тот факт, что выздоровление наших пациентов иногда совпадает с проявлением у них ранее скрытых художественных способностей, должен подтолкнуть нас к дальнейшему исследованию этого вопроса (Kris, 1952).
Элемент преднамеренности в этой «настоящей» регрессии видится во всепоглощающем глумлении, которое пациенты выказывают во время первого терапевтического контакта; вместе с тем некий флер садомазохистского удовлетворения мешает разглядеть и поверить в то, что их самоуничижение и стремление «умертвить свое эго» скрывают отчаявшуюся искренность. Как сказал один пациент, «эти люди не понимают, как ужасно преуспевать. Но что еще хуже, они не понимают, что такое потерпеть крах. Я решил показать им, что это значит на самом деле». Убийственная искренность есть в самой решимости пациентов не доверять ничему, кроме недоверия, и одновременно в темном уголке своего сознания осмысливать новый для себя опыт (следить за ним краем глаза), простой и достаточно недвусмысленный, который разрешил бы индивидууму возобновить базовые эксперименты с взаимным доверием.
Терапевт, столкнувшийся с язвительным и дерзким молодым человеком, должен взять на себя роль матери, которая знакомит своего малыша с жизнью и которой он может доверять. В фокусе лечения находится пациент, который должен обрести новые границы и перестроить основы своей идентичности. Бурные сдвиги границ эго происходят перед нашими глазами: мобильность внезапно снижается, иногда до кататонического состояния; внимательность пациента превращается в сонливость; вазомоторная система начинает давать неадекватную реакцию вплоть до потери пациентом сознания; чувство реальности уступает место ощущению деперсонализации; все остатки уверенности в себе внезапно исчезают, сопровождаемые утратой ощущения физического присутствия. Осторожный, но уверенный опрос поможет выявить вероятность того, что такому «припадку» предшествовал ряд противоречивых импульсов. Первым приходит внезапный и интенсивный импульс уничтожить терапевта, и это, как представляется, объясняется «каннибалистским» желанием поглотить его сущность и идентичность. Одновременно или вместо этого приходит страх и желание быть поглощенным, получить идентичность, будучи поглощенным терапевтом. Обе тенденции, конечно же, зачастую скрываются и соматизируются на протяжении длительного времени, проявляясь (что часто утаивается пациентами) лишь по окончании терапевтического сеанса. Такие проявления могут носить форму импульсивного сексуального акта без сексуального удовлетворения или даже без ощущения участия; страстных ритуалов мастурбации или поглощения пищи; безудержной пьянки или вождения; саморазрушающего, без пищи и сна, марафона чтения или погружения в музыку.