общественной истории, выставленный напоказ перед сверстниками и лидерами. При нормальном ходе вещей все это уравновешивается Уверенностью в себе, приобретаемой из чувства постоянно растущей идентичности, формирующейся в конце каждого кризиса, уверенностью, вытекающей из возросшей независимости от семьи как матрицы детских идентификаций.
Среди социетальных феноменов, относящихся к этому второму конфликту, можно увидеть универсальную тенденцию к единообразию (стремление носить униформу или одеваться особым образом), через которое не обретенная пока уверенность в себе прячется в групповой тождественности, подтверждаемой как ношением знаков отличия, так и жертвоприношениями в форме награждений, конфирмации, инициаций. Даже те, кому важно быть радикально иным и обозначить свою исключительность, должны носить род униформы (снобы, стиляги). Эта и менее очевидные формы единообразия поддерживаются институтом клеймения и травли среди сверстников, категоричного обмена «любезностями», объединением в группы против тех, кто остается стоять «со скрипочкой в руках» в болезненной (и хотя бы иногда творческой) изоляции.
Мы говорили о том, как происходит выбор в пользу Негативной Идентичности (V, 3), противопоставленной Ролевым Экспериментам, о которых также шла речь. Расположение этих терминов на схеме указывает на их очевидную связь с более ранним конфликтом (III, 3) между свободной Инициативностью (в реальности, фантазиях, в игре) и эдиповым комплексом вины. Там, где кризис идентичности разрешается переходом в эдипов кризис, а затем в кризис доверия, выбор негативной идентичности остается единственной формой инициативности, полным отречением от вины или полным отказом от амбиций как единственно возможным способом управления чувством вины. Напротив, нормальное проявление инициативности, на этой стадии относительно свободное от чувства вины, является формой подчиненного воле ролевого экспериментирования, которое следует неписаным правилам подростковых субкультур.
Из социальных институтов, которые поощряют, направляют инициативность и способствуют ей, смягчая чувство личной вины, вновь назовем здесь инициацию и конфирмацию; создавая атмосферу мифического безвременья, они сочетают в себе некие формы принесения жертвы или посвящения и энергичное руководство санкционированным и предписанным образом действий. Эта комбинация обеспечивает подчинение новообращенного правилам и дает ему максимальное чувство товарищества и свободы выбора. Этот основной аспект эго (а именно достижение ощущения выбора в результате ритуальной регламентации) еще должен быть исследован и интегрирован с более изученными сексуальными аспектами процедур посвящения и связанных с этим ритуалов, формальных и спонтанных. Этот потенциал, безусловно, используется в военных структурах.
Мы дошли до средней части нашей диаграммы и обнаружили, что большинство приведенных здесь терминов уже получили толкование. Экстремальное состояние Паралича деятельности (V, 4) является логическим следствием глубокого чувства неадекватности (регрессии в чувство базового недоверия) собственной общей оснащенности. Такое чувство неадекватности, конечно же, не является отражением истинного положения дел и не говорит об отсутствии настоящего потенциала. Оно свидетельствует о нереалистичности запросов идеального эго, не согласного на меньшее, чем всемогущество или всеведение. Чувство неадекватности может также говорить о том, что в непосредственной социальной среде не нашлось ниши для истинных талантов данного индивидуума. Иногда оно возникает парадоксальным образом в результате преждевременного развития индивидуума в определенной сфере, опередившего формирование его идентичности. В результате индивидуум может быть исключен из экспериментальной конкуренции в играх и труде, через которые он учится отыскивать и утверждать собственные достижения и рабочую идентичность.
Социальные институты заинтересованы в формировании сильной и своеобразной рабочей идентичности, поэтому они предоставляют молодому человеку, который не перестает учиться и экспериментировать, возможность некоего моратория, статус ученика или последователя, характеризуемые определенными правилами, санкционированным соревнованием, особыми свободами и шансом интеграции в иерархию ожидаемой профессии или карьеры, касты или класса, цеха или союза.
В ячейке V, 5 мы снова видим продолжение диагонали и главную тему нашей работы; преодолев ее, мы вступаем в область психосоциальных элементов, которые являются уже не производными, а предвестниками будущих психосоциальных кризисов. Первый такой элемент (V, 6), Сексуальная Идентичность vs. Бисексуальная диффузия, непосредственно предшествует элементу Интимность vs. Изоляция.
Сексуальная мораль культур и классов задает глубочайшие различия в психосоциальной дифференциации мужского и женского (M. Mead, 1949), а также в возрасте, типе и доступности генитальной активности. Эти различия способны заслонить собой тот общий факт, который мы обсуждали выше, а именно то, что развитие психосоциальной близости невозможно без уверенного чувства идентичности. Бисексуальная диффузия может увести молодого человека в сторону двух заблуждений. Подталкиваемый особой моралью или иными обстоятельствами, молодой человек тормозит формирование собственной идентичности, преждевременно сосредоточившись на генитальной активности без близости; или же, напротив, сосредоточивается на ценностном социальном или интеллектуальном статусе, что не даст проявиться генитальному элементу и в конце концов приведет к постоянной слабости генитальной поляризации на представителях противоположного пола. В некоторых культурах нравственные традиции (Kinsey, Pomeroy, and Martin, 1948) требуют от отдельных групп отсрочки генитальной активности, в других ее рано делают «естественной» частью жизни: но в том и другом сценарии иногда возникают особые проблемы, которые могут отрицательно повлиять на способность молодого человека к настоящей гетеросексуальной близости.
Социальные институты предлагают идеологическое обоснование пролонгации психосексуального моратория в форме полного сексуального воздержания, в форме генитальной активности без социальной ответственности или же в форме сексуальной игры без генитального взаимодействия (петтинг). От выбора сексуального поведения зависит то, какую форму у группы или индивида примет «экономия либидо».
Изучая горизонталь V на диаграмме, мы обнаружим определенную систематическую последовательность описанных элементов диффузии идентичности, а также формирования идентичности. Как уже говорилось, эти последовательности отсылают нас к определенным социальным институтам, поддерживающим (о том, как они это делают, еще будет сказано) потребности и функции эго, которые можно объединить общим термином «идентичность». И действительно, две последние ячейки на горизонтали V (которые в любом случае выходят за пределы клинической картины, представленной в этом разделе) не могут быть рассмотрены без разговора о социальных институтах. Основным институтом, значение которого должно быть здесь разъяснено, является система идеалов, которые общество предлагает молодому человеку явно или скрыто в форме идеологии. В самом общем виде идеология призвана предложить юноше или девушке (1) предельно ясную перспективу обозримого будущего; таким образом она противодействует личностной «диффузии времени»; (2) возможность предъявить обществу некоторое единообразие внешнего вида и действий, противопоставленное индивидуальному сознанию идентичности; (3) стимулы к исполнению коллективной роли и к трудовым экспериментам, что могло бы противостоять чувству униженности и личной вины; (4) лидеров, которые, словно «старшие братья», выведут молодого человека за пределы двойственности отношений родителя и ребенка; (5) моральный устав превалирующего технологического уклада и вместе с ним – участие в санкционированной и регулируемой конкуренции; и (6) видимую схожесть внутреннего мира зла и идеалов, с одной стороны, и, с другой стороны, внешнего мира с его организованными целями и опасностями в реальном пространстве и времени – в географических и исторических границах созревания идентичности молодого человека.
Я понимаю, что, завершая свой патографический очерк, я немного углубился в темы, которые являются прерогативой социальной науки. Оправданием мне служит то, что клиническая работа, в которой приходится сталкиваться с многообразными индивидуальными патологиями, нуждается в некоем общем подходе, который может быть связан с их институциональным аспектом, обычно игнорируемым историческими и экономическими дисциплинами. Однако в первую очередь необходимо попытаться навести порядок в терминологии нашей собственной области, особенно там, где она пересекается со сферой социальных наук.
О социальном: эго и окружающая среда
Читатель заметил, вероятно, что термин «идентичность» охватывает многое из того, что разные исследователи называют «я», в том числе в таких конструкциях, как «я-концепция» (George H. Mead, 1934), «я-система», или «самосистема» (Harry S. Sullivan, 1946–1947), «физическое я», или «образ тела» (Schilder, 1934; Fedem, 1927–1949), и другие[33]. В психоаналитической психологии эго наиболее четко определил эту концепцию Х. Хартманн: говоря о так называемом либидинозном катексисе эго в нарциссизме, он приходит к выводу, что таким образом эмоциональная энергия концентрируется именно в «я». Он проводит черту между «самопредставлением» и «объектным представлением» (Hartmann, 1950). Эта идея была близка и Фрейду, который несколько раз писал об «отношении эго к своему “я”» и о различной интенсивности катексиса, воздействующего на самость в лабильных состояниях «самооценки» (Freud, 1914). В этом эссе мы говорим о генетической непрерывности