Цельности (VIII, 8), которая нашла отражение в утверждении Шоу (1952), что он чувствовал себя хорошо, лишь скрываясь за публичной идентичностью «Дж. Б. Ш.», то есть между полюсами своих стремлений быть актером на сцене жизни и быть реформатором в социальной реальности.
Конечно же, сам Шоу – это нарочито экстравагантный персонаж. И если закончить один из его афоризмов, который мы уже цитировали выше, то получается, что клоун – часто не только лучший, но и искреннейший участник представления. Уместным будет вновь процитировать писателя, который сам характеризует историю своего «обращения»: «Я… втянулся в возрожденное социалистическое движение начала восьмидесятых и оказался среди англичан, бесконечно серьезных, гневно ополчившихся против всего существующего, фундаментальнейшего зла всего мира». Курсивом я выделил слова, которые позволяют мне сделать следующие выводы. Слово «втянулся»: идеология обладает побудительной силой. «Возрожденное» – возрожденная традиционная сила. «Бесконечно серьезных» – даже циникам позволительно быть искренними. «Гневно ополчившиеся» – слова передают потребность в отрицании санкции на правоту. «Существующего» – проецирование смутного внутреннего зла на очерченный кошмар реальности. «Фундаментальнейшего» – обещание участия в базовой реконструкции общества. «Всего мира» – придание структуры полностью определенному образу мира. Мы убедились, что здесь присутствуют элементы, при помощи которых коллективная идентичность призывает на службу своей идеологии характерные, агрессивные энергии молодого индивида и по завершении этой службы включает в себя его идентичность. Таким образом, идентичность и идеология являются двумя аспектами одного и того же процесса. Они обеспечивают необходимые условия для дальнейшего созревания личности и вместе с этим для последующей, более высокой формы идентификации, а именно солидарности, связывающей схожие идентичности. Потребность связать иррациональную ненависть к себе и иррациональное отвержение делает молодых людей ожесточенно компульсивными и консервативными даже там и тогда, когда их действия представляются анархистскими и радикальными. Та же потребность делает их потенциально «идеологичными»: явно или подспудно они ищут образ мира, который дал бы им то, что Шоу обозначил как «ясное представление о жизни, какую-нибудь вразумительную теорию».
Что касается фабианского социализма, то представляется, что Шоу вполне оправданно употреблял слова, характеризующие идеологию как блестящую и вразумительную. В целом идеологическая система есть более или менее упорядоченная совокупность разделяемых образов, идей и идеалов, которая (базируются ли они на сформулированных догмах или не выраженном явно Weltanschauung [мировоззрении], глубоко структурированном образе мира, политическом кредо или образе жизни) обеспечивает участникам последовательную, в случае систематизации и упрощения, универсальную ориентацию в пространстве и времени, в средствах и результатах.
Само слово «идеология» несет на себе некое клеймо. По природе своей одни идеологии должны быть противопоставлены другим – «непоследовательным» и «лицемерным»; критики идеологии как таковой указывают на ее аргументативные упрощения как на систематическую форму коллективного лицемерия (Mannheim, 1949). Действительно, средний взрослый человек, да и средневзятое общество, если не находятся в состоянии идеологической поляризации, склонны держать идеологию в тесной каморке, периодически извлекая ее оттуда для ритуалов и рационализаций, но не позволяя вмешиваться в свои ежедневные труды. Тем не менее тот факт, что идеология есть упрощенное представление о будущем (которое впоследствии послужит рационализации этого наступившего будущего), не исключает того, что на определенных стадиях индивидуального развития и в определенные периоды истории идеологическая поляризация, конфликты и обязательства будут отвечать неизбежной внутренней потребности. Молодость нуждается в идеологической альтернативе, на которой она будет основывать свои отрицания и признания и которая кровно связана с существующими альтернативами в формировании идентичности.
Идеологии убедительным образом сочетают в себе старые и новые коллективные идеалы. Только так они способны мобилизовать решительную честность, искреннее подвижничество, страстное негодование молодежи на рубежах, где разгорается борьба между консерватизмом и радикализмом. На этих рубежах фанатичные идеологи делают свою работу, психопатические лидеры делают грязную работу; но именно здесь куют солидарность истинные вожди. В качестве вознаграждения за обещанное обладание будущим все идеологии требуют бескомпромиссного служения абсолютной иерархии ценностей и жестким принципам поведения, будь это принцип полного подчинения традиции, если будущее видится как этернализация наследия прошлого; строжайшей военной дисциплины, если будущее резервируется для особой породы вооруженных суперменов; полное внутреннее преображение, если будущее представляется улучшенной версией рая на земле; или же (если брать лишь один из идеологических ингредиентов нашего времени) абсолютная прагматичность в производственных процессах и работе в человеческих коллективах, если непрекращающееся производство рассматривается как нить, соединяющая прошлое и будущее.
Тоталитарный и кастовый характер некоторых идеологий объясняется стремлением супер-эго отнять свою территорию у идентичности: когда сформированные идентичности отрабатывают свое, а недосформированные так и не заканчивают развитие, возникают кризисы, заставляющие людей жесточайшими методами вести священные войны против тех, кто осмеливается сомневаться или угрожать их не столь надежному идеологическому основанию.
Остановимся здесь, чтобы немного поговорить о том, как технологические и экономические достижения нашего времени вторгаются на территорию традиционных коллективных идентичностей и общностей, сложившихся в аграрной, феодальной, патриархальной или меркантильной идеологии. Многие авторы неоднократно отмечали, что такой ход вещей приводит к потере чувства космической целостности, божественного плана провидения, небесного покровительства средств производства (и разрушения). Кажется, что большая часть мира очарована тоталитарным мировоззрением, которое обещает им второе пришествие и катаклизмы и заставляет молиться самопровозглашенным смертным богам. Сегодня технологическая централизация позволяет малым группам фанатичных идеологов заполучить всю мощь тоталитарной государственной машины (Erikson, 1953).
Психоанализ внес свой вклад в понимание этих процессов, и особенно потому, что ему удалось разглядеть универсальную тревожность, внутреннюю зависимость, уязвимость, присущие детству человека. Психоанализ помогает осознать и тот факт, что даже цивилизованные существа поддаются искушению патерналистско-примитивной простотой и иррационально доверяются земным богам в униформе, даже теперь, когда небесная дисциплина, воодушевлявшая ранние образы мира, кажется, уже должна была потерять свою убедительную силу. Однако применение психоаналитического инструмента для разрешения вопросов о том, как глубинно меняется человек по мере того, как он выходит за пределы своей среды, и о том, кто подвержен (как именно и в какой степени) влиянию технологических и идеологических перемен (Erikson, 1953), ожидает лучших формулировок, объясняющих природу отношений эго с рабочим укладом, технологической средой, с господствующей системой разделения труда.
На недавнем семинаре в Иерусалиме[38] я имел возможность обсудить с израильскими учеными и клиницистами вопрос о том, что такое «израильская» идентичность, и таким образом подвергнуть анализу одну из экстремальных современных идеологических ориентаций. Израиль удивляет как своих друзей, так и врагов. Огромное количество фрагментов самых разных идеологий нашло приют в сознании этого маленького государства; многие из проблем идентичности, которые в американской истории решались на протяжении полутора веков, были явлены Израилю в течение короткого периода. Новая нация создавалась на далекой земле (которая, кажется, не принадлежала никому) из представителей меньшинств, подавляемых в самых разных странах, и новая идентичность строилась на привнесенных идеалах либертарианства, пуританства, мессианства. Всякие обсуждения израильского многообразия и самых жгучих проблем рано или поздно заканчиваются признанием выдающихся успехов и невиданных идеологических вопросов, поставленных первыми поселенцами-сионистами (теперь это незначительное меньшинство населения), которые создали движение, известное ныне как кибуц. Европейские идеологи в условиях исторического моратория, обеспеченного особым международным национальным статусом Палестины сначала в Османской империи, а затем закрепленным Британским мандатом, сумели создать мощный утопический плацдарм сионистской идеологии. На своей «прошлой родине», возделывая родную почву, «непризванный» еврей был вынужден бороться с идентичностью зла, рождавшейся в долгих скитаниях, ростовщичестве, философствовании (Erikson, 1950a), поэтому он должен был вновь обрести цельность своей телесности, духа, национальности. Никто не может отрицать, что кибуц создал тип стойкой, ответственной и воодушевленной личности, хотя некоторые стороны образовательной системы (воспитание детей с самого рождения в детских домах, совместное проживание девочек и мальчиков в старших классах) вызывают критику как в самом Израиле, так и за рубежом. Дело, однако, в том, что в Израиле утопия создавалась на просторах, не защищенных ни с одной стороны, в условиях, подобных тем, с которыми столкнулись мормоны. Этот исторический факт мог бы послужить схемой для оценки рациональности и рационализации сложившегося образа жизни. Нет сомнения в том, что эти пионеры-первопроходцы (которых можно сравнивать с первопоселенцами нашей страны, в свою очередь, использовавшими исторический мораторий, предоставленный открытием пустого континента, для установления нового «образа жизни») подарили исторический идеал новой нации, возникшей за одну ночь. Законный вопрос, который волнует также и наших историков, касается взаимоотношений революционной элиты с теми, кто толпой последовал за ними и поселился на занятых ими землях, пользуясь их завоеваниями