жаждет механической адаптации, то, возможно, мы имеем дело не с природой эго, а с его исторически обусловленной корректировкой, а также с нашим собственным механистическим подходом к его исследованию. Вероятно, здесь будет уместно указать на тот факт, что слово «эго», ставшее расхожим в нашей стране, конечно же, не имеет ничего общего с психоаналитической концепцией; оно относится к небезусловной и зачастую неоправданной самооценке. Между тем, похоже, эта коннотация проникла даже в профессиональные обсуждения проблем эго еще на заре развития терапевтических методов.
Боевой дух, подтрунивание, несдержанность и иное «раздувающее эго» поведение является, конечно же, частью американской народной культуры. В этом качестве оно присутствует в речи, жестикуляции и во всех проявлениях межличностного общения. Без учета всего этого терапевтические привязки к этой стране были бы неточными и оторванными от действительности. Однако здесь следует поговорить о проблеме систематической эксплуатации национальной практики подстегивания боевого духа народа с тем, чтобы люди «лучше себя чувствовали», или подавления их тревоги и напряжения с тем, чтобы они эффективнее функционировали как пациенты, покупатели или работники.
Слабое эго, будучи постоянно подстегиваемым, не станет сильным. Сильное эго, чья идентичность закреплена в силе общества, не нуждается в искусственном раздувании и имеет иммунитет против таких попыток. Оно направлено на испытание того, что кажется ему реальным; овладение тем, что работает; понимание того, что является необходимым; наслаждение живым; изгнание болезненного. В то же время оно ориентировано на взаимоусиление с коллективным эго, которое передаст свою волю следующему поколению.
Однако война может оказаться чрезмерным испытанием для силы эго. Во времена коллективных катастроф мобилизуются все эмоциональные и материальные ресурсы, уже без оглядки на то, что являлось бы эффективным и экономичным при нормальном течении жизни и в долгосрочной перспективе. Подстегивание эго – вполне законная мера в моменты коллективной опасности; оно по-прежнему является работающим методом лечения в индивидуальных случаях острого напряжения эго; то есть там, где человек оказывается слишком молод или физически слаб, чтобы справиться с ситуацией, переносимой для личности зрелой и здоровой; или в экстраординарной ситуации, с которой не может справиться даже сравнительно адекватное эго. Очевидно, что в условиях войны возрастает количество травм, вызываемых несоответствием эго тем ситуациям, которые им ожидались. Бессистемное применение философии и практики «подстегивания эго» в мирных условиях представляется теоретически несостоятельным и терапевтически неблагоприятным. Кроме того, это опасно для общества, поскольку данный метод предполагает, что причина напряжения и стресса (то есть «современная жизнь») всегда находится за пределами контроля индивида и его сообщества – это состояние дел, при котором пересмотр условий, которые стремятся ослабить инфантильное эго, бесконечно откладывается. Отводить энергию от такого пересмотра опасно, потому что американское детство и другие манифестации специфической американской свободы есть не что иное, как грандиозные фрагменты, которые стремятся к интеграции с фрагментами индустриальной демократии.
Эффективность психоаналитического вклада в это развитие гарантируется исключительно настойчивым гуманистическим намерением, помимо простого приспособления пациентов к ограниченным условиям, применить клинический опыт с целью научить человека осознавать возможности, скрытые за завесой архаического страха.
В своем исследовании объекта психоаналитик (на что указывала Анна Фрейд [1936]) должен занять наблюдательную точку «равноудаленную… от “ид”, эго и супер-эго» с тем, чтобы видеть их функциональную взаимозависимость и, по мере наблюдения за изменениями, происходящими в том или ином сегменте, не упустить связанные с этим изменения в остальных.
Однако наблюдатель осознает и тот факт, что те понятия, которые он концептуализирует как «ид», эго или супер-эго, не являются статичными отсеками в капсуле жизни. Напротив, они отражают три главных процесса, изменчивость которых определяет форму человеческого поведения:
1) процесс организмической организации во времени-пространстве жизненного цикла (эволюция, эпигенез, развитие либидо и т. д.);
2) процесс организации опыта через эго-синтез (время-пространство данного «я», защита эго, эго-идентичность и т. д.);
3) процесс социальной организации эго-организмов в географическом и историческом сегменте (коллективное время-пространство, коллективный план жизни, этос производства и т. д.).
Порядок представления этих процессов соответствует самому течению психологического исследования. С другой стороны, эти процессы, будучи различными по структуре, сосуществуют и соотносятся друг с другом. Любой элемент, смысл и потенциал которого меняются в рамках одного из этих процессов, одновременно вызывает изменения во всех других. Определить степень и последовательность изменений, предотвратить или противостоять отставанию, противоречиям, резким скачкам позволяют предупреждающие сигналы в виде физической боли, тревожности «я», паники в коллективном поведении. Они предупреждают об органической дисфункции, нарушении развития эго, утрате коллективной идентичности: одно становится угрозой для всего остального.
В психопатологии мы наблюдаем и исследуем, что не вполне оправданно, лишь один из этих процессов в его видимой автономии, последовавшей из-за нарушения взаимного регулирования и общей сбалансированности. По этой причине внимание психоанализа было поначалу обращено на вопросы порабощения человека его бессознательным (как будто последнее можно изолировать как объект), то есть чрезмерными требованиями, предъявляемыми эго и обществу фрустрированных организмов, разочарованных во внутреннем хозяйстве своего жизненного цикла. Затем фокус внимания сместился в сторону порабощения человека якобы автономными стремлениями эго (и супер-эго) – защитными механизмами, которые связывают и отводят способность эго к проживанию и планированию за пределами того, что пригодно и приемлемо для индивидуального организма и социальной организации. Психоанализ завершит цикл фундаментальных изысканий через глубокое погружение в проблему порабощения человека историческими условиями, которые представляются автономными лишь по инерции и задействуют архаичные внутренние механизмы, лишая человека здоровья и силы его эго[11]. Интерпретация нашего клинического опыта на основе такого тройственного анализа позволит психоанализу внести существенный вклад в воспитание и обучение детей в индустриальном мире.
Цель психоаналитической терапии сама по себе определяется (Nunberg, 1931) как одновременное увеличение мобильности бессознательного, устойчивости супер-эго и синтетической способности эго. К последнему пункту мы добавим предположение, что анализ эго должен включать в себя анализ эго-идентичности индивида в связи с историческими переменами, доминировавшими в окружающей среде его детства, поскольку способность индивидуума справиться с неврозом начинается с того, что он обретает состояние, в котором может принять историческую необходимость, сделавшую его тем, кем он является. Индивидуум освободится, когда сможет идентифицировать себя со своей эго-идентичностью и когда научится использовать имеющиеся возможности для того, что должно быть им сделано. Только так он сможет извлечь силу своего эго (для своего поколения и последующего) из совпадения одного-единственного цикла своей жизни с конкретным сегментом истории человечества.
2. Рост и кризисы здоровой личности[12]
Комиссия по установлению фактов Конференции Белого дома по делам детства и юношества обратилась ко мне с просьбой изложить здесь более подробно некоторые идеи, впервые прозвучавшие в несколько ином контексте (Erikson, 1950a). Тогда, как бы случайно, из множества клинических и антропологических наблюдений, возник вопрос о здоровье личности. В этой работе он будет центральной темой.
Считается, что специалист способен отделить факт от теории, знание от мнения. Его работа состоит в том, чтобы использовать все доступные ему методы, которыми можно проверить предположения, выдвинутые в его области деятельности. Если в этой работе я должен был бы ограничивать себя тем, что известно о «здоровой личности», мой читатель и я сам вынуждены были бы удовольствоваться малым, что, конечно же, принесло бы нам некоторое разочарование. В вопросе об отношении человека к самому себе и другим людям методологические проблемы не таковы, чтобы позволить делать какие-то предположения или утверждать что-либо в рамках небольшого трактата.
Напротив, если бы я писал это эссе как введение в теорию психоанализа Фрейда, я вряд ли смог бы добавить что-то значимое к пониманию проблемы здоровья личности, потому что психоаналитик знает о динамике и коррекции нарушений, с которыми он сталкивается ежедневно, гораздо больше, чем о предотвращении таких нарушений.
Тем не менее я начну со сделанного Фрейдом важного открытия, состоящего в том, что невротический конфликт по своему содержанию не слишком отличается от тех конфликтов, которые каждый ребенок переживает в своем детстве, и что каждый взрослый хранит эти конфликты в закоулках собственной личности. Я должен указать на это и объяснить, в чем же сущность этих критических психологических конфликтов, происходящих на каждом из этапов детства. Так же как тело человека должно непрерывно противодействовать физическому распаду, психологическое выживание означает необходимость непрерывного разрешения этих конфликтов. При этом я не могу согласиться с утверждением, что выжить или не быть больным означает быть здоровым, и поэтому я должен обратиться к нескольким концепциям, которые формально находятся за пределами моей терминологической области. Интересуясь также вопросами культурной антропологии, я могу попытаться описать элементы действительно здоровой личности, которые, как мне представляется, наиболее очевидно отсутствуют или нарушены у страдающих неврозами пациентов и очевидно присутствуют у людей, воспитание и поддержка которых является целью образовательной и культурной систем с их специфическими методами.