Я только улыбалась этим циничным мыслям и крутила в пальцах серо-черное соколиное перо.
Оно снова появилось за пазухой, словно я его и не теряла.
19Черная вилась дорога[2]
– В сад жар-птицы ведет одна дорога, – серьезно заговорил охотник, когда мы вернулись под сень леса, к гигантским соснам. – Говорят, у нее нет начала, но ступить на нее может каждый, у кого хватит на это решимости.
– Дорогу называют черной, не так ли? – демонстративно не глядя в сторону охотника, спросил шаман.
– Да, – чуть растерянно кивнул охотник. – Откуда ты…
– Слышу.
Волк принюхивался к воздуху, словно собака, готовая встать на след смельчаков, рискнувших отправиться на поиски жар-птицы. Краем глаза я видела, как рядом с ним дрожит воздух, будто над раскаленной дорогой в степи.
Учуяв ведомое только ему одному, шаман требовательно махнул рукой и шагнул вперед. Я бросилась за ним, схватила за рукав:
– Ты уверен, что хочешь рискнуть? Я помню твои слова, но… что, если нам не повезет? Я никого не зову за собой.
Глаза волка потеплели, он улыбнулся и словно снова помолодел – передо мной вновь стоял нелюдимый мальчишка с упрямым взглядом.
– Поэтому, сестрица, я сам выбрал путь. Не могу же я оставить тебя на растерзание огненной птице?
От нахлынувшей благодарности у меня в уголках глаз выступили слезы. Я осторожно сдавила его ладонь, стараясь не задеть камни и не причинить боль:
– Спасибо, братец.
Теперь я просто обязана справиться. Ведь иначе подведу не только Марью, но и моего волка.
Дорога к сказочному саду действительно оказалась черной. Утро только занималось, когда мы покинули пещеру, бросив там бесполезный уже посох с черепом, и двинулись к лесу. Редкие утренние птицы кричали протяжно и резко, и я по привычке вздрагивала каждый раз и вглядывалась в переплетение крон, страшась увидеть над ними гигантский хищный силуэт. Но светлеющее небо было чистым и ясным, и моя тревога временно унималась.
Стоило же нам сойти с дороги на черную тропу, как сам воздух потемнел, с каждым шагом становясь гуще, пока не превратился в кисель. Дышать им было нетяжело, но неприятно: казалось, он щупальцами заползает в гортань и легкие и обшаривает тебя изнутри. Я постоянно ежилась и пыталась откашляться, но добилась только того, что у меня действительно начало першить в горле.
Ничего зловещего или опасного в тропе не было, кроме постоянного сумрака – густого, как в холодные туманные вечера. Я даже расслабилась, решив, что нам, живым, действительно удастся спокойно дойти до сада и украсть перо.
А потом под ногами мелькнуло что-то белое. Грибы, почему-то решила я, и пару раз спокойно перешагнула, не присматриваясь. На третий я споткнулась о вздыбившийся корень, зацепила «гриб» носком сапога и вывернула из черной прелой листвы бедренную кость. Человеческую.
Шарить вокруг в поисках остального скелета не хотелось.
Дальше кости попадались чаще и чаще, я и хотела бы не присматриваться, отвести взгляд, продолжить считать их поганками, но не выходило. Предательское зрение, столь слабое в свете солнца, оказалось по-звериному острым в сумерках, и от меня не укрывалось ни малейшей детали. Я видела на костях и следы мелких острых зубов, словно полчища крыс грызли их, и оплавленные знаки, словно раскаленной спицей кто-то пытался оставить на них послания, и переломы такие, какие оставить могло только могучее чудище, способное разорвать человека пополам.
Охотник шел последним, выбивался из сил, чтобы не отстать, но все равно нам приходилось иногда останавливаться и дожидаться его. Во время одной из таких остановок дерево у тропинки – заморенный, выглядящий совершенно безопасным дуб – схватило меня за рукав узловатой веткой. Я завизжала, отпрыгнула назад, и часть дуба повалилась вслед за мной на тропу, и только тогда я смогла разглядеть, что за меня схватился иссохший до состояния мумии человек. Из одежды на нем остались только серые лохмотья, кожа плотно облепила кости, особенно череп; глаза слабо блестели в провалах глазниц.
Он – или она, уже не разобрать, – держался за меня мертвой хваткой и что-то едва слышно хрипел. Я скорее видела, как шевелятся высохшие в нитку губы, чем разбирала слова.
– Не ходи… Дорога… кольцо… не ходи!
Меня сковали омерзение и панический ужас, я только и могла, что стоять и беспомощно смотреть, как мумия, цепляясь за мою одежду, пытается подняться и тянется худой трясущейся рукой к моему лицу. Наверное, я бы так стояла и ждала невесть чего, если бы подбежавший волк не наступил на спину мумии, сломав ей хребет. С едва слышным стоном человек осел на землю бесформенной кучей тряпья.
– Похоже, один из смельчаков, – спокойно пояснил волк, отдирая от моей штанины руку мертвеца, так и не ослабившую хватки. – Не стой столбом – ему уже ничем не помочь.
Панический паралич наконец меня отпустил, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять нервную трясучку. Было стыдно: испугалась не пойми чего, всего-то обычный человек. Мне его даже жалко не было.
Я постаралась побыстрее выбросить этот момент из головы, чтобы не задумываться, сколько же времени на тропе провел несчастный.
Вечные туманные сумерки давили на разум. Я оглядывалась, всматривалась в чащу, но не видела там ни малейшего движения: дерево не качало веткой, хитрая зверушка не шныряла вдоль тропы, посверкивая глазами.
Если бы не присутствие волка и охотника, я бы уже свихнулась от одиночества. Может, именно это и произошло с остальными? Мне очень не хотелось думать, что на тропе могло встретиться что-то опасное.
Мы в очередной раз остановились, поджидая отставшего охотника, я дожевывала запасы водорослей, чтобы утолить жажду. Волк щурился куда-то назад, в темноту.
– Сестрица, – тихонько шепнул он, – в сумраке ты зорче. Посмотри: мне кажется или за спиной охотника что-то движется?
Я вздрогнула всем телом, успев представить воплощение всех моих страхов, вгляделась в силуэт охотника. Он шел тяжело, но уже не хромал и не падал без поддержки. Пожалуй, нам и правда стоило обождать с путешествием, дать ему отлежаться, но он сам настаивал на том, чтобы пуститься в путь безотлагательно.
За его спиной действительно что-то шевелилось, ворочалось, как огромный медведь, разбуженный от глубокого зимнего сна. Я не могла рассмотреть, что это за тварь, ее скрывали стволы деревьев, но чем дольше всматривалась, тем страшнее мне становилось. Не выдержав, я крикнула во весь голос, разрушая глубокую, опутанную паутиной тишину:
– Охотник! Сзади!
Он, слава богу, не стал оглядываться, а из последних сил бросился вперед. Мы же, как два дурака, стояли и смотрели, как все ближе и быстрее мелькает тварь за его спиной, темная и огромная.
И только когда охотник добежал до нас и упал, хватая ртом воздух, а движение за его спиной замерло, словно было не более чем обманом зрения, я сообразила: это был лес. Все это время деревья медленно ползли за нашими спинами, съедая дорогу и наш шанс вернуться назад. Их корни арками поднимались над тропой, перегораживая ее, сухие, рухнувшие стволы путались в разлапистых кронах соседей, колючий кустарник прямо на глазах прорастал сквозь тропу.
– Дороги назад нет, – побелевшими губами шепнула я и резко обернулась, уже готовясь и впереди увидеть ту же картину. Но тропа ровно вела вперед, на ее обочине рос огромный разлапистый можжевельник – сквозь туман его очертания казались силуэтом огромного многорукого чудовища.
– Мы это с самого начала знали, – отдышавшись, сказал охотник. – Так что либо дойдем до сада жар-птицы, либо присоединимся к ним. – Он махнул рукой в сторону костей.
Вот уж что меня не прельщало, так умирать здесь от голода и жажды. В который раз предложив охотнику помощь и в который же раз получив категорический отказ, я быстро пошла вперед.
Теперь деревья не скрывались, размахивали ветвями при полном безветрии. Они скрипели и шуршали, словно переговаривались и обсуждали нас. Моя мнительность достигла такой степени, что мне чудилось, что они делают ставки, как далеко мы заберемся. Честно говоря, это не лучшим образом сказывалось на боевом духе.
Кости под ногами попадались уже на каждом шагу, некоторые сразу же рассыпались в прах, другие откатывались в сторону, если мы о них спотыкались. Однажды попался почти целый скелет в истлевших обносках, в которых угадывалась богатая одежда, рядом лежал проржавевший насквозь кинжал. На грудной клетке тускло блестела подвеска – алый камень в почерневшей от времени оправе. Впечатление портило только отсутствие черепа и части позвонков – словно его оторвали и унесли.
– Интересно. – Я повертела в руках кинжал, но отбросила обратно на землю: перетянутая кожаными ремешками рукоять словно пропиталась чем-то липким. – Огромное чудище нападает на путников или приходит, когда они уже умрут?
– Не знаю, – охотник предпочел вообще обойти тело по дуге, насколько позволяла тропа, – не похоже, чтобы тела кто-то ел.
– О, это меня, конечно же, успокаивает! – Я пропустила спутников вперед, а сама, сделав вид, что поправляю сапог, сдернула со скелета подвеску. Старые кости тревожить негоже, но мне нестерпимо захотелось обладать этим простеньким камушком, словно ценнее его не было ничего на земле. Странно: раньше я всегда была равнодушна к безделушкам.
Охотник только пожал плечами. На черной тропе он был бессилен, ибо не простой лес окружал нас. Казалось, что каждый шаг выпивает из него жизнь, и вскоре он снова отстал. Я даже спросила, зачем же он пошел с нами на верную смерть, но он не ответил, только улыбнулся. Я старалась не смотреть в его лицо: меня пугали бельма, превращавшие глаза в пластмассовые шарики, неживые и невыразительные. Позже, через несколько десятков шагов он едва слышно сказал мне в спину, что у него не было выбора.
Я даже не была уверена, что мне не послышалось.
Чем дальше мы пробирались, тем агрессивнее становился лес. Деревья теперь не просто размахивали ветвями, а пытались хлестнуть по лицу и выбить глаза, корни постоянно подворачивались под ноги, приходилось внимательно смотреть, куда наступаешь, чтобы не полететь кувырком. Особенно доставалось охотнику: здешний лес его не любил. Нам с волком приходилось по очереди тащить его, взвалив на себя. Вернее, тащил его волк, умудряясь успешно уворачиваться от веток с ношей, я же могла только подставить охотнику плечо, а ковылять ему приходилось самостоятельно.