– Вытащи ее, – попросила я Финиста, но он только головой покачал.
– Если б эти чары так легко можно было снять, они не уберегли бы твою сестру от леса и его навий. Но ты живая. Тебе это будет под силу.
В этот момент в нем больше было от охотника, чем от мертвой птицы, но я запретила себе это замечать.
Прижавшись лбом ко льду, я закрыла глаза, чтобы не видеть застывший силуэт сестры. Как мне спасти ее? Как вытащить из этой то ли ледяной, то ли каменной тюрьмы? Вряд ли тут поможет обычный поцелуй.
– Девичьи слезы горючи, – так же тихо сказал шаман. В задумчивости он водил ладонью по хрустальной грани, и мерцающий свет отбрасывал на его лицо пугающие отблески, и он казался совсем стариком, уставшим и седым.
– Вот только на девицу тут только Марья и тянет, – снова огрызнулась я, мысленно проклиная Финиста. Как заставить спящую красавицу плакать? Что пробьется сквозь толщу камня, что ее разбудит?
Озаренная глупой идеей, я всем телом повернулась к шаману. Меня снова начало потряхивать от нервного напряжения.
– Дай мне флейту!
Он замер на мгновение, словно сомневаясь, словно не находя в себе сил хоть на мгновение с ней расстаться, но все же доверчиво вложил ее в мои пальцы. Зажмурившись, я робко выдохнула первый трепещущий звук, едва слышимый, как сдерживаемый всхлип.
А затем заиграла.
Конечно, я не умела обращаться с флейтами, да что там, я никогда даже гитару в руки не брала, что уж говорить об инструментах сложнее! Но мелодия сама подхватила меня и начала управлять мной, говорить за меня. Душа мертвой девушки плакала, повторяя свою историю, увлекая всех нас в водоворот своего отчаяния. Я дала ей выговориться и выплакаться, вместе с ней заново переживая предательство, а затем заставила рассказать мою историю.
Мелодия взвилась к сводам пещеры, превратилась в тонкую нить и скользнула в крошечную, незаметную трещинку в кристалле. Теперь флейта плакала о моих ошибках, о моем беспросветном отчаянии, когда я не могла представить, как, как мне тянуть сестру, спасать ее от той ответственности, что обрушилась на меня лавиной. Флейта плакала о разрушенной дружбе, о забытом доверии, о холоде, разделившем меня и Марью вернее граней кристалла. Флейта плакала о моей усталости, о ее усталости, о ее страхе, когда единственный маяк в ее жизни погас и она осталась в темноте.
Флейта плакала о том, что нельзя вернуть прошлое и потерянное, но можно создать новое, разжечь новый огонь, что осветит путь и обогреет.
Флейта плакала, и я плакала вместе с ней, ледяные слезы, совсем не горючие, текли по моим щекам, и исходящий от кристалла мороз превращал их в крошечные льдинки. Они падали, разбивались с тихим звоном, который нельзя было услышать и нельзя было не ощутить всем телом, и этот звон вплетался в рыдание флейты, в ее щемящую мелодию.
Когда легкие начали гореть с непривычки, я выдохнула последний звук и замерла. Костяная флейта тихо хрупнула в дрожащих пальцах и рассыпалась на крошечные частички: вместе с последней нотой ее покинула и мятущаяся душа девочки. Наверное, она тоже решила забыть прошлое и разжечь для себя новый огонь.
Кристалл стал прозрачным, словно от него осталась одна оболочка, тонкая, только тронь – и она разлетится на осколки. Марья шевельнулась, словно перекатилась по кровати, на ее щеке блеснула слезинка.
– Удалось! – одними губами выдохнула я, прижимая ладони к груди.
Очертания ледяной глыбы размылись и растаяли.
И когда от кристалла остался только холод и несколько блестящих кусочков на земле, Марья открыла глаза.
23Начистоту
Я ждала ее первых слов и боялась их. Вот сейчас она ляпнет привычную грубость, и зыбкая радость встречи исчезнет, вернется тяжесть ярма на шее, тяжесть долга и ответственности. Но Марья молчала, тряслась и переводила взгляд с меня на Финиста и обратно. Когда пауза затянулась до неприличия, она порывисто бросилась ко мне и уткнулась лбом в грудь.
– Тише, милая, – дрогнувшим голосом прошептала я, осторожно обнимая ее за плечи. – Все хорошо. Я тебя нашла, сейчас мы пойдем домой…
Она тряслась в моих объятиях не то от запоздалого страха, не то от беззвучных рыданий.
– Ты уверена, что это настоящая твоя сестра? – тихо спросил шаман из-за спины. – Уверена, что не очередная тварь под личиной?
Я хотела рявкнуть на него, мол, как смеет он сомневаться, что после всех испытаний и мороков я снова могла обмануться. Но я смолчала. В конце концов, он прав, а мне могло глаза застить бездумное облегчение. Да и Яга предупреждала, что вместо сестры я могу найти пустое тело.
Словно почуяв мои сомнения, Марья подняла на меня глаза, испуганные, усталые и отчаявшиеся, повзрослевшие. Она не проспала все это время в камне, нет. Она ждала, не смея надеяться.
Я сглотнула ком в горле и, стискивая пальцы на ее плечах, тихо выдохнула:
– Я… я верю.
Не размыкая объятий, я осторожно повела ее к выходу из пещеры, прочь из темноты ее темницы.
– Не так быстро, дорогая моя. – Финист с улыбкой преградил нам путь. Марья сильнее прижалась ко мне, пытаясь спрятаться, защититься от мертвого взгляда. – Напоминаю, тебе все еще нужно мое общество. Не лишай же себя его.
– С чего бы?
Финист с хрустом размял шею, и на секунду мне почудилось, что это огромная гниющая птица взъерошила перья.
– Во-первых, вспомни, что в твоей сестре живая, вкусная кровь, и сотни навьих духов в клочья растерзают любого, чтобы впиться в ее тело, высосать ее досуха, а потом натянуть его на себя, как платье не по размеру… – Он резко повернулся в сторону, даже до того, как я услышала мягкие шаги шамана. – И не думай, что твой амулет ее спасет. Ты же не можешь не знать, – тут Финист растянул губы в неприятной улыбке, – он уже растерял почти всю силу. Да и что с тобой-то станется, если хоть такой – хлипкой да ненадежной – защиты лишишься? И в тебе лакомство для навий найдется!
Шаман замер, нерешительно поглаживая веревочку амулета. Мой верный друг смотрел только на меня, готовый пожертвовать собой ради шанса для меня и Марьи. Но я не могла принять такую жертву.
Отрицательно качнув головой, я тихо спросила у Финиста:
– А во‐вторых? Тоже какая-нибудь гадость?
– Ты поразительно догадлива, хотя я и не стал бы называть это гадостью… Видишь ли, у меня было достаточно времени, чтобы твою сестру… скажем так, узнать получше. – Он отвесил Марье глумливый поклон, и та со всхлипом отвернулась. На мгновение он сморщился, но все так же ядовито продолжил: – Конечно же, я не мог упустить случай и не отблагодарить твою сестрицу… самым подобающим образом.
В глазах потемнело. Как со стороны я услышала низкий хриплый рык, пальцы обожгло, словно кислотой, и в следующий миг, когда зрение ко мне возвратилось, я обнаружила, что сижу сверху на Финисте, вцепившись в его шею, пытаюсь душить, но его плоть под моими ладонями расходится, тронутая разложением. Я ни на йоту не усомнилась в грязных намеках сокола, и даже пузырящийся под ладонями гной не мог заставить меня разжать пальцы.
– Если ты, мр-р-разь, если ты ее хоть пальцем тронул, – сквозь зубы процедила я, все пытаясь сдавить его горло посильнее, – я тебя уничтожу, я ощиплю тебя, как курицу!
Я обтерла ладони об его же плащ и встала, нервно поводя плечами. Вспышка звериной ярости напугала и меня саму, но я старалась этого не показывать. Финист с трудом поднялся, широко разевая рот, как рыба, выброшенная на сушу. Тронутая разложением плоть медленно восстанавливалась, дыры средь истлевших мышц закрывала новая, чуть розоватая кожа.
– Ты слишком плохо обо мне думаешь, дорогая, – сипло произнес Финист, криво улыбаясь и потирая горло. Кажется, его тоже напугала моя ярость. Кажется, он сам уже был не рад своим словам.
– Он только меня порезал, – сдавленным шепотом выдавила Марья из-за спины шамана. Голос ее звучал чуть хрипловато, как после долгой простуды, и она растирала шею, всю в красных пятнах, словно не Финиста я душила, а ее. – Вот, чуть выше запястья, и крови собрал. – Сестра расправила плечи и уже громче, со злой насмешкой произнесла, на мгновение став похожей на себя прежнюю: – И если я не ошибаюсь, то лучше бы он и вправду меня изнасиловал – ты ведь об этом подумала, так?
– Всего пара капель, – довольно улыбнулся Финист, блеснув мелкими зубами. – Для братания больше и не требуется.
– Зачем?! – с бессильной злобой выдохнула я.
– А ты разве не догадалась еще, моя дорогая? Или снова не хочешь замечать очевидные вещи? Теперь мы связаны, и, если тебе дорога сестра, будь добра, обращайся со мной помягче. Разве я этого не заслужил? Разве не помогал тебе, не спасал тебя, не подсказывал верный путь? Может, – он с хитрым прищуром наклонил голову, – я заслужил поцелуй прекрасной девы? О, будь смелее, представь, что всего лишь целуешь сестру! Уверяю тебя, его она ощутит так же ясно, как и твои руки на шее!
Выдержав паузу и насладившись моим молчаливым отчаянием, он продолжил вкрадчиво:
– О, и не стоит забывать о стреле, пожалованной твоим дружком. Ее она тоже ощутила… хоть и не так ярко и полно, как я – кристалл, видишь ли, ее и от этого уберег. А ведь много ли надо девочке, чтоб умереть? Интересно, – он прищурился и склонил голову к плечу, – что бы ты сделала со своим трусливым приятелем, узнав, что, стреляя в ненавистного Финиста, он прикончил твою драгоценную сестрицу?
Со свистом втянув воздух, я размахнулась, чтобы отвесить ему оплеуху, но все-таки сдержала себя. Поддаваться на провокации – самое гиблое дело, особенно если это может причинить боль близким.
– Не поцелуешь? Какая жалость! К тому же, – из голоса Финиста исчезли глумливые нотки, теперь он говорил отрывисто и серьезно, – пока мы не покинем царство мертвых, ей стоит держаться со мной рядом. Никто не сможет защитить ее от навий лучше меня. Видишь ли, наша связь имеет и обратную сторону: если что-то случится с твоей сестрой, то мне тоже не поздоровится. Да, вплоть до смерти. – Он поймал мой взгляд и снова растянул губы в неприятной усмешке. – Рискнешь избавиться от меня таким способом?