От нахлынувшей злобы она едва не наглоталась воды, с судорожным вздохом вынырнула и долго дышала, наслаждаясь прикосновением прохладного воздуха к горящим щекам. Ледяная грань между нею и монстром внутри истончилась и таяла на глазах, но холодная пустота в груди осталась, и Марья едва снова не разрыдалась от обиды. Она не хотела горевать по Финисту, но тоска не оставляла ее, напоминая раз за разом: ты одна, теперь навсегда одна, не на кого надеяться, некого обвинять.
Ей стоило понять это раньше, тогда сейчас не было б настолько больно. Финист и так позволил отсрочить осознание почти на месяц, а она, вместо того чтоб готовиться к нему, только пряталась среди иллюзий, сидела сложив ручки.
Правильная, послушная сестра.
Сколько прошло времени? Не меньше двух недель, это точно. Марья с трудом вспоминала прежнюю жизнь, побег из университета и от друзей, которые слишком быстро стали близкими. Опасно близкими. Ссориться или игнорировать было уже поздно, и это стало еще одним аргументом в пользу возвращения: она же все портит, все всегда портит. Только и осталось надеяться, что она ушла, когда еще можно было что-то исправить.
Из спутанных волос Марья с трудом вытащила серебряную веточку с острой почкой на конце, еще не успевшей развернуться в широкий лист. Что ж, не самое неприятное, что она могла подцепить, пока неслась сквозь железный сад. Уж лучше веточка, чем паутина.
Когда Марья вернулась обратно в покои, там ее ждала хозяйка. Кошки снова ходили кругами вокруг нее – правильными, одинаковыми траекториями, как заколдованные.
– Вижу, хорошо тебе спалось.
Марья смахнула со лба влажную прядь и неопределенно пожала плечами. Она не чувствовала себя отдохнувшей.
– Скажи, у тебя есть браслет? – Марья сразу взяла быка за рога, не желая тянуть время. – Бирюзовый или лазоревый, очень яркий, узкий и гладкий, и он вмиг может стать черным.
– Может, и есть, может, и нет. – Лицо мумии осталось неподвижным, но в голосе проскользнула лукавинка. – Откуда ж мне знать?
– Разве ты не хозяйка этой горы? Разве не тебя здесь каждый камень слушается?
На этот раз смех ее был грустным.
– Кому хозяйка, кому пленница. Разве ты, пока у Полоза гостила, хозяйкой в его доме была? Вот и я против воли здесь осталась.
Марья уселась на кровать, поджав озябшие ноги. Побарабанила пальцами по коленке.
– Почему Полоз сам не может забрать у тебя этот браслет? Если допустить, что он у тебя есть, конечно.
– Потому что в Медную гору ему никогда ходу не было. Все земли своими назвал, по каждой золотой жиле прошел, а гора его не пустила. И та, что до меня здесь была, не пустила. – Хозяйка перевела взгляд на одну из стен, и кристаллы на ней начали менять цвета, из темно-зеленых становясь фиолетовыми, и в их разводах проступил узор: змея, свернувшаяся кольцом вокруг камня. – Я и сама мало знаю о той, что была здесь раньше. Может, именно она была настоящей хозяйкой. Может, такой же пленницей, как и я, оставленной сторожить от змея сокровища, которые уже никто не заберет.
– Она была… такой же, как ты? – осторожно уточнила Марья, замялась и неуверенно уточнила: – То есть такой же мертвой?
Мумия расхохоталась, щелкая зубами, зеленое свечение в глазницах стало ярче.
– О нет, Марья, она была иной. Она была камнем. Она была кварцем и малахитом, яшмой и аметистом, лазуритом и бериллом. Когда она явилась за мной, я разрыдалась от ужаса, но она утерла мои слезы и утешила, обняла и разбила цепь на шее…
– Это Полоз с тобой сделал?
Хозяйка покачала головой:
– Тогда он был для меня сказкой, и сказкой неинтересной. Это старатели о нем шептались, мне же о том знать не следовало. Мою судьбу решили люди. Не морщись так, девочка, разве не знаешь, что с их жестокостью ни один дух, ни один бог не сравнится? Обрушилась новая штольня, в старом забое шла пустая руда, и барин сгонял рабочих в шахту десятками – он и медяка прибыли терять не хотел. А крепостные? Невелика цена, всегда новых пригнать можно. Они же для того и нужны – чтобы умирать.
Она замолчала, погладила одну из кошек, тонко и жалобно мяукающую, словно умоляющую – не говори, не говори, тебе же самой вспоминать плохо, не говори! Но голос хозяйки был мягок и спокоен, он тек медовой лентой, убаюкивал жуткой сказкой… Марья тряхнула головой, словно отгоняя назойливых мошек, и снова сосредоточилась на рассказе.
– Умирать никто не хотел. И родню хоронить не хотел. Ты ведь и сама такая, Марья, ты их поймешь. А я была сиротой, и никто не вступился за меня. И тогда на старых ярусах, где уже нечего было брать, они решили, что пора пришла отдавать. Привели меня в старый забой, до пустой руды выскобленный, вбили кольцо в скалу, а к тому кольцу приковали меня, как каторжанку. Ушли и обрушили крепь.
– Я надеялась, у твоей сказки будет хороший конец. Разве та, прежняя, тебя не спасла? – Марья попыталась пошутить, но губы ее плохо слушались.
Ей бы сочувствовать хозяйке, делить ее боль и гнев, но не получалось. Вместо жалости пришел колючий страх: она озлоблена, о, как она озлоблена, нечего и надеяться на помощь и милосердие, хозяйка скорее раздавит среди камней или в камень же и обратит.
Ты ведь и сама, Марья, поступила бы так же.
Вспомнилась встреча у зеркала и нестерпимое желание рассмешить зеленоглазую, словно только смех мог смягчить ее окаменевшее сердце.
– Разве это, – хозяйка подняла руку, и широкий зеленый рукав сполз, обнажая тонкое иссушенное запястье, – похоже на спасение?
– Ты мыслишь, а значит, существуешь. Разве это хуже небытия? Дай угадаю: твоя смерть ничего ведь не решила? Насколько я помню, рудник закрыли, пусть и гораздо позже.
– Конечно, угадала. – Глаза мумии заблестели особенно ярко, а в голосе зазвенел смех. – Когда я стала здесь хозяйкой, когда гора стала мне послушна, я подняла грунтовые воды и затопила штольни. И мои убийцы и их потомки остались здесь со мной.
– Не самое приятное общество, – цокнула языком Марья. – Это их деревня у горы?
– Нет. Здесь умирали и раньше, здесь умирали и позже. Их прибрал к рукам Полоз – кому еще нужны мертвецы? Всех своих слуг он выкрал, как и все, что имеет. Тянется и тянется оплести гору и сделать своею, до ее сокровищ добраться. Если и есть в мире то, что конца и края не имеет, то это его жадность.
– Мне всегда казалось, что змеи – символ мудрости.
Хозяйка тихо рассмеялась.
– Так то змеи. А он – змей, темная их половина. Так-то и дочери его, и сестры куда добрее… если могут быть добры твари с холодной кровью. Там, где они делятся, Полоз отбирает. Где они хранят – он разрушает. Многие от него бежали, средь людей прятались, в моих чертогах приют нашли. Но он не оставляет попыток до них добраться. Его рабочие каждый день в камень вгрызаются и с камнем уходят – с пустым. Здесь мне хватает сил жилы от них закрывать.
– Что ж тогда их за браслетом не отправил?
– Много ли толку от мертвецов? Ты же видела слуг в поместье – они повторяют только то, что при жизни делали. И потому он послал тебя.
– Я сама предложила сделку, – фыркнула Марья. – Не будь моего желания, никуда б он меня не послал.
– Сама в тенета шагнула и этим гордишься? – В голосе хозяйки проскользнули печальные нотки. – Думаешь, благодарен он будет, если ты ему браслет вручишь? Вспомни слова своей сделки, маленькая глупая Марья, вспомни, обещал ли он не причинять тебе зла, не вредить тебе?
– Я попросила вернуть сестре тело. Прогнать тварь, что его забрала себе, – дрогнувшим голосом призналась Марья, и хозяйка покачала головой с жалостью и презрением.
– И даже не спросила, что за браслет тебе велено принести? Даже не попыталась узнать о нем хоть что-то? Право слово, ты заслуживаешь своей судьбы!
– Я пыталась! – Марья сжала кулаки и вскочила. – Но не нашла! Если и было в книгах хоть что-то, то это от меня спрятали! Все, что я узнала, – что браслет здесь! И что мне еще оставалось делать? Всю жизнь просидеть взаперти, смириться и ничего не делать?! Нет уж, лучше хоть как-то потрепыхаться!
Марья замолчала, переводя дыхание. Она сама не заметила, как сорвалась на крик. Злость бурлила внутри, распускалась огненными цветами, яркими и жгучими, и Марья уже ничего не различала за их пламенем.
Хозяйка молчала, не сводя с Марьи камешков-глаз. Когда она неторопливо поднялась, Марья прикусила язык, запоздало вспомнив о том, что хотела не злить ее, но хозяйка только смотрела, и кошки у ее ног молча крутились, задирая к Марье безглазые морды.
– Мне нравится твоя злость. – Голос хозяйки был тих, и Марья не могла угадать ее эмоции. Она коснулась волос Марьи, сухие пальцы пробежались по щекам. – О, как она горяча. Не боишься, что только хуже сделаешь?
– Я всегда все делаю хуже, – с горечью ответила Марья и закрыла глаза. Огненные цветы осыпались безжизненным пеплом, оставляя после себя даже не пепелище – пустоту. – Но если я не буду ничего делать, то и лучше ничего не станет.
Глаза хозяйки сверкнули довольно, а в ее голосе растеклось темное удовлетворение:
– Что ж, признаю твою правоту. Иди же за мной.
Стены разошлись бесшумно, словно ткань, сумрачный, полный мерцания коридор разворачивался впереди, и в его глубине вспыхивали разноцветные огни. Удивленная, Марья не сразу осознала последний приказ хозяйки, а потом бросилась догонять ее. Гладкие каменные плиты холодом куснули за пятки, но возвращаться за обувью Марья не стала – она и так не могла догнать хозяйку, хоть шла та неторопливо. Но сколько бы Марья ни бежала, та всегда оставалась впереди, недостижимая и жуткая.
Коридор вел вниз, и с каждым шагом уклон становился все ощутимее. Навстречу пахнуло холодом и влажностью, и к этому запаху примешалось что-то еще, знакомое, но Марья так и не могла понять что же. Краем глаза иногда она ловила изломанные тени на стенах, словно по скале ползли тысячи и тысячи тонких трещин.
Голос хозяйки звенел в коридоре, и эхо вторило ему, рассыпая и путая звуки.
– Знаешь ли ты, за каким браслетом тебя послал Полоз? Одну из дочерей за своеволие в камень и металл обратил, воли и разума лишил, да ее дар силен остался. Нет цепи прочнее, чем она из угольной пыли плетет, нет заслона надежнее, чем она пылью золотой чертит. И любого сковать ее цепью можно, и от любого ее кольцом огородиться можно. Но дар ее теперь в руках того, кто браслет носит. Знаешь ли, что Полоз с таким браслетом сделать может?