– Ничего хорошего, я угадала? – выдохнула Марья, останавливаясь и придерживаясь за стену. Снова начали ныть шрамы на ребрах, и Марья прижала к ним ладонь.
– Ты принесешь ему браслет, и тебя же он им и свяжет, цепь же родственнице вручит, ее ублажить надеясь. Или свяжет ее, коль она ему уже поперек глотки встала. И догадываешься, что тогда с тобою сделается?
Марья сдавленно вздохнула.
– Откуда ты так хорошо знаешь, что в поместье творится?
– Там же мое зеркало – с Полозом за каждый камешек спорить, за похищенное торговаться. Пройти сквозь него не могу, но смотрю внимательно, слушаю чутко, да и есть в его доме те, кто и сам готов мне все рассказать, лишь бы под мое крыло переметнуться.
У черного провала пещеры она остановилась, поджидая Марью, малахит в глазницах светился особенно жутко.
– Да и старик не зря своего зверя к Полозу подослал. Тот не только тебя привел, но и много новостей принес. Так что мне ведомо, пожалуй, больше, чем тебе.
– Не сомневаюсь. – Марья фыркнула. – Мне-то никто ничего не рассказывает и не объясняет.
– Так слушай меня внимательно. – Венец в волосах хозяйки слабо мерцал, и темнота за ее спиной казалась особенно густой и бескрайней. – Я не буду тебе мешать. Ищи браслет, разгадывай загадки, сплетай планы. Можешь даже звать меня, но не обещаю, что приду. Можешь спрашивать, но не обещаю, что отвечу. Но иного не обещаю тоже.
Марья недоуменно моргнула, прислонилась к неровному своду. Из пещеры едва ощутимо тянуло свежим воздухом, особенно сладким среди тяжелого и застоявшегося воздуха подгорных чертогов. Ее не оставляло чувство подвоха, оно холодом покалывало босые ступни, подсказывало: беги, беги отсюда.
Но если от всего убегать, то как же выручить Аню?
– Почему же ты мне помогаешь?
Она расхохоталась и отступила в глубь коридора.
– Ну что ты, я вовсе не помогаю тебе. Только разрушаю планы Полоза!
Жесткие руки толкнули Марью в спину, и она сорвалась во тьму.
Сначала он решил, что умер – ничего не было вокруг, ни света, ни звука, и тела своего он не чувствовал. Знакомое ощущение окончательной потери – так же было, когда он понял, что утратил крылья: ни фантомной боли, ни лживого, призрачного ощущения, что все нормально. Только пустота, словно и не было никогда крыльев, словно и не было никогда тела.
Лучше бы не было и чувств, но вот они-то как раз и захлестнули его сознание, уволокли в еще более глубокую тьму, полную острозубых рыб, что рвали его заживо.
Имя им было Отчаяние и Разочарование.
Вот и все, чего он добился, – небытие, полное понимания, что он сюда загнал себя сам. Служанка оказалась права: предавая девчонку, предал себя, ибо нет чувства больнее, чем осознание, что во всем случившемся виноват только ты один.
– Оно все равно того стоило.
Слова пузырьками оторвались от губ и ленточкой потянулись вверх. И тогда он вспомнил, что уже был здесь – в таком же отчаянии, утратив последнюю ниточку, что вела его к жизни, прочь из царства мертвых. Но тогда он кричал от бессильной ярости, и горькая вода заполняла рот.
Сейчас же не осталось ничего, кроме усталости.
Он уже хотел закрыть глаза, когда над ним склонилась она, ослепительно-белая в окружающей тьме.
– Финист. – Чего в ее голосе было больше, усталости или отвращения, он так и не разобрал. – А я уж надеялась, что больше тебя не увижу. Надо сказать, у Змеи отвратительное чувство юмора: я бы предпочла совсем другую компанию.
Она все же протянула ему ладонь и помогла подняться. Ее рука была настоящей – или казалась настоящей, материальной и теплой, и он вцепился в нее, как в единственное, что могло защитить от отчаяния и безумия. Онемение медленно спадало, и тело слушалось плохо. Финист даже не был уверен, сам он стоит на ногах или его держит неведомая сила, исказившая здесь все законы.
– Я тоже рад тебя видеть, Соколица. Вот уж не думал, что меня снова занесет в черные воды.
Она ухмыльнулась и вырвала пальцы из его ладони. Здесь она была бесцветной – одинаково белая кожа, прозрачные глаза, призрачно-серые волосы. Ему казалось: она сияет, едва-едва разгоняя полумрак.
– Не знаю, обрадую тебя или огорчу, но это не черные воды. – Соколица отвернулась и раскинула руки в стороны, словно пытаясь охватить все пространство. – Присмотрись: для черных вод здесь слишком… много всего.
– И что же это за место? – Финист хмыкнул и скрестил руки на груди, не спеша признаваться, что ничего не видит.
– Это сны Змеи. Мы обменялись ими, и каждую ночь я оказывалась здесь… А с некоторых пор – все время здесь. Времени мне хватило, чтоб исследовать это место – насколько вообще возможно исследовать сны хтонического божества.
– Я гляжу, ты всем довольна. Даже удивительно.
– Была довольна. – Она поправила его со смешком. – Пока не появился ты.
– И ради чего тебе потребовалась очередная сделка со Змеей? – Она резко обернулась, глаза удивленно расширились, и Финист вскинул ладонь. – Да, я знаю. И Марья знает. И не могу сказать, что она довольна.
Соколица помрачнела, и свет вокруг нее поблек, но взгляд остался твердым и спокойным.
– Это было для ее блага.
– Для ее безопасности, хочешь сказать?
– Вижу, ты великолепно осведомлен об условиях моего договора. – Соколица усмехнулась, но взгляд стал почти враждебным. – Не хочешь рассказать откуда? И почему ты оказался здесь?
– О, это увлекательная история, моя дорогая, уверен, ты ею насладишься. Особенно когда узнаешь, как именно Змея выполняет ваше соглашение. Кстати, если так уж не терпелось защитить сестру, могла б с нею и остаться. Думаю, если б ты замуровала ее своими руками, она все равно тебе бы все простила. Она стала такой очаровательно кроткой! Разве будешь спорить, что Навь пошла ей на пользу?
Она подскочила к нему так быстро, что он не успел отшатнуться, схватила за ворот, тряхнула со всех сил – Финист едва качнулся, и то больше от удивления.
– Что ты с ней сделал?!
Финист удивленно приподнял брови, положил ладони на судорожно сжатые пальцы Соколицы.
– Даже не знаю, – с наигранной горечью вздохнул он, – льстит или оскорбляет, что ты во всем считаешь виновным меня. Клянусь своими крыльями – я не сделал твоей сестре ничего плохого. И даже помог, когда она об этом попросила.
«И показал, чем же ты стала, растоптав ее надежду. Тут с какой точки ни смотри, но на «ничего плохого» это не походит».
А вот о крыльях вспоминать не стоило. Клясться утраченным оказалось нестерпимо больно, и отчаяние, ненадолго отступившее рядом с Соколицей, снова вцепилось в плоть загнутыми рыбьими зубами.
Финист знал только один способ справиться с болью – причинить ее кому-то еще, упиваться ею, забыв о своей. Всего-то и нужно: сгустить краски, чуть изменить контекст, сплести полуправду с полуложью и умолчать о главном.
О том, что Марья одержима идеей все исправить.
– Видишь ли, в чем дело: Змея пришла к выводу, что постоянно защищать твою сестрицу слишком утомительно. Особенно когда она сама лезет в клыки тварям. Ты не замечала за ней склонности к самоубийству, нет? Это у вас, похоже, семейное! Она назло нарушает все установленные законы и так удивляется, когда ее настигают последствия – хищные, должен сказать! Змея поймала нас и заключила в игрушечный мирок, в маленький дом за пределами мира и времени. Думаю, без прочих змей не обошлось – слишком уж много их было среди украшений.
Он облизнул губы, жадно всматриваясь в застывшее лицо Соколицы. Она слушала внимательно, но взгляд был расфокусирован, устремлен вглубь себя, и Финист не желал знать, что же она там видит.
– В общем, это мало чем отличается от склепа, как однажды справедливо заметила Марья. Ей плохо и тоскливо, ты же знаешь и сама, твоя сестра – птичка вольная, она не будет сидеть в клетке даже ради самой высокой цели! – Он наклонился к ней, хрипло зашептал на ухо: – Знаешь, мне и представить страшно, на что она может решиться. Нашей сестричке не занимать сумасбродства и решимости на самые глупые и отчаянные шаги. Кто знает, как она решит вырваться из плена? – Он перевел дыхание и добавил, растягивая слова: – Разве этого ты хотела?
Белая ладонь мелькнула быстрее молнии, и его щеку тут же обожгло хлестким ударом. Боль – странная и незнакомая – тут же схлынула, оставив после себя слабое онемение. Финист коснулся щеки, удивленно взглянул на Соколицу, на ее застывшее в ярости лицо, и усмехнулся кончиками губ:
– Ты даже смогла меня удивить. Я-то думал, сестру ты пожалеешь…
Она не ответила и ударила снова – слабо, непрофессионально, и Финисту не стоило большого труда перехватить ее кулак, сжать его накрытой ладонью. Она дернулась пару раз, выдохнула резко:
– И не надейся отговориться. Это сон, и ты здесь не во плоти. И Марье ничего не будет.
Она ударила снова – второй рукой, чиркнула ноготками по его лицу. Финист едва успел отпрянуть, но она все равно достала его, и кожа послушно разошлась под ее пальцами, выпустив в воду акварельно-яркую кровь. Финист чертыхнулся и прижал ладонь к щеке, и Соколица вырвалась, облизала окровавленные пальцы.
– Хотела бы я и в обычном мире так сделать, да боюсь, на вкус ты гниль редкостная.
Она начала медленно обходить его, словно примериваясь, куда лучше ударить снова. В ее движениях мало что осталось от человечьих, слишком много в них угадывалось звериного. Или даже птичьего – как сапсан кружит над добычей, прежде чем на нее спикировать.
– Не смеши, – он поворачивался вслед за нею, не позволяя себе чувствовать ничего, кроме азарта, – я же знаю, как ты трясешься над Марьей. Ты не сделала бы ничего, что могло бы навредить ей.
Соколица остановилась и рассмеялась, и жуткая неподвижная маска треснула, снова выпуская наружу упрямую и усталую девчонку, которая однажды прошла через мертвый лес.
– Неужели ты думаешь, что она ко мне не присоединится? Вряд ли даже обещание боли удержит ее от соблазна повыдергать тебе перья.