Тело Андара несла хозяйка, даже не замечая его веса. В ее руках он казался игрушечным, хоть и был не ниже ростом.
Марья шла последней. Когда старик выбился из сил и споткнулся, прижался к стене, она подхватила его под руку, подставила плечо. Он оперся на нее с благодарным взглядом, но не нарушил траурную тишину.
К затхлому, сырому запаху скоро начала примешиваться лесная гниль. Если смотреть краем глаза, то даже в полумраке темнели на стенах уродливые наросты мха, язвами изъедающие скалу. Марья ежилась и уверяла себя, что ей кажется, старалась смотреть только под ноги – все яснее и яснее ей чудился призрачный волчий череп вокруг лица старика.
Он медленно, с трудом перебирал костяные бусины на шее, оглаживал резные амулеты и что-то бормотал. Марья хотела бы не прислушиваться, но слова сами текли в ее разум, как бы она ни старалась отвлечься.
– Лес сжимает и сжимает скорлупку мира в своих тленных объятиях, и недолго ждать оставалось, пока она треснет. Но что я могу сделать? Что будет дальше?
Марья и сама хотела бы это знать.
В лицо дохнуло холодом неподвижных ледников, и они вышли к берегу озера – черная вода едва отражала мерцание светляков, низкий свод нависал над водой, некоторые сталактиты касались воды. Ни ряби, ни движения воздуха – только спокойная и величественная неподвижность смерти.
У самой кромки воды они остановились. Никто не осмелился опустить взгляд на воду. Старик подошел к хозяйке, коснулся волос Андара – лицо его, запрокинутое, казалось спящим. Позови – и тут же проснется.
Старик подцепил одну из прядей дрожащими пальцами, но отпустил ее и отступил.
– Раздумываешь, не взять ли на память? – Хозяйка склонила голову к плечу.
Старик поднял на нее слезящиеся глаза.
– Дурная это идея – привязывать мертвых. Пусть уходит свободным. Рано или поздно я его догоню.
Марья поежилась от тоски и усталости, звучащих в его словах, и вспомнила о родителях: с грустью об отце и с облегчением о матери. Как можно вообще не вспоминать своих мертвых, не печалиться о них, не хранить их образ? Она прикусила щеку изнутри и мотнула головой – может, ей и вправду было бы легче, если б не постоянные мысли: «А что бы сказал отец, а что бы подумала Аня».
Внутри тут же кошки заскреблись, и Марья хоть на миг попыталась не думать о том, что потеряла, может быть, единственный шанс помочь сестре.
– Его нужно отнести глубже в воду. – Глаза хозяйки тускло светились. – Но я и пальцем не коснусь зеркала.
Старик потянулся забрать тело, обнять в последний раз, но Марья остановила его, неуверенно коснулась его плеча:
– Думаю, мне хватит сил.
Он взглянул на нее так, что Марья шагнула назад и поежилась. Ей казалось, что взглядом с нее содрали кожу и обнажили самое нутро. Она скрестила руки, чтоб хоть как-то закрыться от него, а потом на лице старика мелькнула жалость. Он потянулся к ней, но Марья уклонилась, только спросила чуть агрессивнее, чем хотела:
– Ну так что? Доверите мне?
Старик хотел остановить ее, но не успел: хозяйка уже протянула ей Андара – пустую, тронутую черной гнилью оболочку. Марье не хватило бы сил поднять его на руки, и она забросила руку на плечо, обхватила его поперек груди.
Шагнула к воде.
– Только не смотри в воду, – запоздало выдохнул старик ей в спину. Марья замерла на миг и кивнула.
Зеркальная гладь раскололась, пошла волнами – не кругами расходилась вода вокруг ее ног, а странными, изломанными линиями, словно трещины бежали по льду. Первые несколько шагов дались тяжело, она едва шла, сгибаясь все ниже и ниже, а потом отмель кончилась, и Марья провалилась в воду по колено.
Она смотрела вверх, на Андара, но только не под ноги, хотя что-то внутри и подмывало взглянуть на свое отражение. Ведь если то, что хозяйка рассказала об озере, правда, то это все, что Марья заслужила.
Идти стало легче – вода сама держала тело, выталкивала его на поверхность, словно насквозь была солона, солонее слез. Она норовила вырвать Андара из рук Марьи и унести, словно дремотное подземное озеро прятало под гладью мощное неумолимое течение, течение, которое чувствовали только мертвые.
Когда вода стала по пояс, Марья уже не могла удерживать тело, руки совсем ослабли и мелко дрожали от тянущей боли в мышцах. Да и какая разница, продержит она его в последних объятиях на минуту или две дольше или нет? Легче от этого не станет, и ничего не исправит.
Зажмурившись, она уложила тело, позволила воде баюкать его на темном течении. Марья склонилась над ним, поцеловала в лоб, и только после этого отпустила. Она распахнула глаза, думая, что успеет закрыть их, когда вода унесет Андара в мир мертвых.
Несколько секунд черная гладь держала тело, позволяя ей запомнить этот момент, а затем он камнем канул ко дну.
А когда круги на черной глади улеглись, Марья увидела свое лицо.
Она все-таки посмотрела в воду. Она все-таки увидела отражение.
– Марья!
Ее звали с берега, но все звуки отдалились и смазались, осталось только отражение в темной воде, и Марья не могла отвести от него глаз, жадно искала различие с тем, что привычно видит в зеркале. Растрепанные темные волосы, бледная, не очень здоровая кожа, круги под глазами, потрескавшиеся губы. С замиранием сердца она вглядывалась и вглядывалась в глаза отражению, как в бездну, и оно смотрело в ответ. Марья искала хоть след, хоть намек на монстра, который даже сейчас ворочался в груди, отравляя душу и мысли злобой и ядом.
Но видела только себя.
И медленно, медленно осознавала, что в этом и была самая неприглядная истина. Не было никакого монстра, была только Марья.
Всегда была только Марья.
А затем в отражении начало проступать что-то еще.
– Марья!
Неохотно, будто просыпаясь, она обернулась – обернулось ее отражение, и побледнел и застыл старик, и отшатнулась хозяйка. Марья знала, что они увидели. Лес смотрел из ее тела, тысячей глаз открылся на коже, мерцал на волосах белесой пыльцой с крыльев мохнатых мотыльков. Лес смотрел из глубины воды, из ее отражения, корнями обвивал сердце, цветком раскрылся в горле, опутал руки колючими лозами.
Старик тяжело сглотнул и медленно произнес, словно бешеного зверя на убой подзывал:
– Марья, иди сюда.
Он не ждал, что она подчинится, – Марья знала, что он держал ее за капризного глупого ребенка, не более, но она шагнула к берегу, и черное озеро расступилось перед ней, выталкивая, словно и ему противно было на нее смотреть. Когда она шагнула на берег, жуткое видение леса, проступающего сквозь кожу, наконец исчезло, но Марья все еще тряслась всем телом. Она знала, что семена Навьего царства никуда из нее не делись.
Она остановилась в паре шагов от старика, спросила тихо:
– Теперь ты меня убьешь?
Она почти надеялась, что он просто кивнет и вырежет ей сердце. Или вспорет горло. Или отрубит голову. Как правильно убивать тех, кто приносит одни только беды?
– Ты же знаешь – договор твоей сестры не позволит.
Марья опустила руки, долго смотрела на них, сжимала и разжимала пальцы.
– Все из-за меня, – тихо, себе под нос произнесла она, – все-таки все из-за меня.
Когда Марья подняла глаза, в них темным пламенем горела решимость.
– Ты можешь с этим что-то сделать?
Старик коснулся ее лица, стер пару невольных слезинок. Нет, Марья плакала не по себе – по Андару, по Ане, по самому старику, которому было и страшно, и тошно, – но только не по себе.
Старик сжал ее плечо, улыбнулся:
– Мы попробуем.
18Kаменное кружево
Теперь куда бы он ни взглянул – всюду лес, гнилые его следы – мох, разросшийся на выступе скалы, черная вода в лунках-углублениях, белесые нити корней, проступающие рядом со слюдяными прожилками. Даже в покоях хозяйки стоял густой запах прелой листвы и близкого болота.
Лес больше не прятался. Зачем, раз о нем уже знают.
Марья сжалась в углу, обхватила себя руками, только глаза лихорадочно блестели на спокойном, сосредоточенном лице. Старику хотелось и пожалеть ее, и проклясть, пусть он и понимал, что семена леса, путеводная нить в ней – не ее выбор и не ее вина.
Как он мог ошибиться? Как все они, старшие, мудрые шаманы, могли ошибиться? Считали: Соколица принесла на себе тень леса, вернувшись неочищенной, ведь она ходила по тропам Нави, ела ее пищу, пила ее воду, хранила в крови яд нечисти и сама в нее медленно обращалась. Но она, запятнанная, оскверненная, почти переставшая быть человеком, не была путеводным огоньком леса. Он выбрал сосуд чище.
Никто не подумал на Марью. Лед защищал ее от Нави снаружи, но разве она не проросла в ней изнутри, когда Финист сплел ее кровь со своей?
Слишком несоразмерным вышло наказание за капризный, вздорный характер. Только вот Марья даже не думала роптать на него.
Старик все же подошел, сел рядом – близко, но все же не касаясь ее, тихо заговорил:
– Не бойся. Я попробую все исправить. Если б вы вернулись из Нави правильно – так, как я, через глотку огненного змея, – то вернулись бы уже очищенными. Ни Соколица не обращалась бы голодной тварью, ни ты не была б маяком лесу.
– Если бы да кабы, – поморщилась Марья. – И так того и гляди грибами прорасту.
Старик усмехнулся. Она пыталась шутить, значит, еще не все потеряно, значит, она еще готова сражаться. Как он надеялся, что получится ее очистить, что не придется ее убивать!.. Он не смог бы. Просто не смог – в конце концов он так и остался трусливым волком, жизнь просидевшим под подолом Яги.
Вернулась хозяйка, мрачная и недовольная, малахитовые глаза тускло вспыхивали и тут же гасли.
– В моих владениях пока спокойно. – Голос ее скрежетал, словно она наглоталась каменной пыли и теперь та скрипела в горле. – Даже костяное поле под завалом угомонилось. Но огня? Огня в моих чертогах ты не найдешь.
Старик кивнул. Нечего было и думать о том, чтобы в Медной горе отыскать пламя, сравнимое с Калиновым мостом. Да и найдется ли такое в целом мире?