А потом огонь погас, и старик серым голосом велел:
– Отпусти ее, ей больно.
И Марья сначала послушно разжала руки, а только потом осознала, что, если б все вышло, вряд ли бы у старика сейчас были такие пустые глаза.
Аня кулем упала на землю, свернулась калачиком под белым кружевом, мелко вздрагивая всем телом. Марья упала на колени перед ней, ее руки застыли в нескольких сантиметрах от плеча Ани, и она так и не осмелилась ее коснуться. С другой стороны медленно опустился старик, с трудом сгибая колени. Лицо его было сумрачно и оттого казалось особенно старым.
– Она слишком изменилась, – с горечью признал старик, не поднимая глаз. – В ней действительно осталось слишком мало от человека. Все, что было, темная вода Змеи изъела.
Марья подняла на него покрасневшие, но сухие глаза:
– И ничего нельзя сделать?
– Только быть милосердными.
Они оба знали, что это значит. Марья вспомнила гибель матери и только сильнее сжала зубы.
– Пожалуйста, – едва слышно выдохнула Аня, зубы стучали, и слово едва можно было разобрать.
Неприятный въедливый смешок разрушил момент горечи и тишины.
– Какая жалость, что даже самых крепких объятий недостаточно, чтоб удержать того, кто должен уйти, не так ли, моя юная госпожа? – Полоз сидел, откинув голову на стену, и уже не пытался порвать цепь. Черные звенья еще держались – и, присмотревшись, Марья заметила множество столь тонких цепочек, что они опутали Полоза нитями. – И какая жалость, что не всяким оружием можно убить то, чем она стала. Дай-ка угадаю, – он ласково улыбнулся старику, – у вас, почтенный, из оружия только нож костяной, который я вижу? Нда, не густо-с…
– Ань, а можно я его ударю? – с тоскливой жестокостью протянула Марья. У нее руки чесались вырвать подлому змею язык.
– Руки не пачкай.
Она медленно поднималась, опираясь на трясущиеся руки. Резко дернула головой, когда и старик, и Марья потянулись помочь ей, поддержать. Глаза смотрели ясно, но губы постоянно кривились, верхняя вздергивалась, обнажая оскаленные зубы.
Полоз восхищенно поцокал языком.
– Госпожа… Анна, верно? – Он одарил ее светской улыбкой, совершенно неуместной среди развалин поместья. – Кажется, с вами я не знаком – любезная моя родственница не потрудилась нас представить. Но готов поспорить, у меня есть одна занимательная вещица, которая облегчит ваше состояние. А потому позвольте начать наше знакомство с некуртуазного вопроса: как насчет маленькой сделки?
– Не верь ему! – Марья вскинулась даже прежде, чем Аня успела что-то ответить. – Он врет как дышит! А все его ножи все равно сломаны.
– Ай-яй-яй, Марья, и не стыдно такой благородной девушке сыпать пустыми обвинениями? Разве врал я тебе в глаза, разве не простил нарушения договора? Да и разве я говорил, что речь идет об одном из моих клыков? – Он хихикнул и сверкнул золотыми глазами, наслаждаясь вниманием. – Ну же, птичка, подойди ко мне и порви эту чертову цепь, а я поделюсь с тобой рецептом, как тебя разделить на человека и тварь, чтобы тварь тебе жить не мешала.
Аня медленно поднялась к Полозу, не слушая сбивчивых возражений, присела прямо перед ним, бестрепетно глядя змею в глаза.
– Не думаешь же ты, – с легкой насмешкой спросила она, – что я так много времени провела в кошмарах Змеи, но так ничего не узнала? Не думаешь же ты, что я не понимаю, насколько сильно изменилась, и что человек из меня получится – в лучшем случае – пустая оболочка? Можешь не плести слова – я вижу, о чем ты пытаешься умолчать.
Она уже почти спустилась с террасы, когда Полоз сказал ей в спину:
– Тебе все равно нужна эта сделка, птичка. Ты же не хочешь встать нежитью после удара в сердце? Разве ты не хочешь умереть милосердно? Например, от руки своего престарелого друга?
Старик вскинулся, глаза блеснули и тут же потухли, стоило ему взглянуть в лицо Ани.
– Это не милосердие, – убежденно прошептал он. – А если и оно, то пусть в Навь катится мир, который на нем стоит! Не сдавайся, сестрица, я верю, найдется способ тебя исцелить!
Полоз хихикнул:
– Разве можно исцелить смерть?
Аня замерла, до побелевших костяшек вцепившись в перила, а Марья скрипнула зубами: сама мысль о сделке с Полозом отзывалась в ней болью и возмущением. Но как она смеет говорить о своей любви к сестре, если не может смириться со сделкой ради ее благополучия – пусть эта сделка и с убийцей Андара?
По хребту словно мокрым пером провели, и по телу прокатилась дрожь. Мысли понеслись с огромной скоростью, и из пены догадок снова рождалась надежда – пока еще призрачная, неопределенная, смутная.
Марья дернула старика за рукав, и тот поднял на нее темные, безжизненные глаза.
– Вспомни, – потребовала она. – В Андара вселили дух зверя, и он стал подобен человеку.
– Но это уже был не прежний мальчик. Тот умер, и никто не смог его вернуть.
– Да, – нетерпеливо согласилась Марья, – именно. Тогда тело уже было без души, ты сам говорил. Но у Ани-то душа есть. Так можно ли с ее душой связать дух? Вы все твердите: в ней слишком мало от человека, но она ведь до сих пор держится! Может, вместе дух зверя сделает ее сильнее и победит навью тварь?
Старик поднял голову и заметил, что Аня смотрит на них и слушает, слишком внимательно слушает для человека, который не понимает, о чем идет речь. И в ее глазах разгорается решимость.
Старик потупился.
– Духи не захотят… я ослушался их… – Он резко выдохнул и выпрямился, пальцы пробежались по уцелевшим подвескам и амулетам. – Я попробую! Сестрица моя, не зря ты носила птичье имя.
– Нет! – яростно заорал Полоз и снова забился в цепях. – Вы не справитесь без меня! Вам нужна моя помощь!
– Это тебе нужно, чтоб тебя освободили, – через плечо бросила Аня и спустилась к старику, преклонила перед ним колени.
Он медленно заговорил, и гортанные слова сплетались воедино, тянулись и тянулись, превращаясь из заклятия в молитвы, из молитвы в мантру, из мантры в стон. Марье хотелось заткнуть уши, настолько невыносимо было это слушать, но она заставила себя замереть, опасаясь хоть что-то нарушить в ритуале. Низкая вибрация отдавалась в груди, гул медленно разрастался, он становился различимее и превращался в грохот подземных барабанов – в оглушительный грохот сердца старика. Он становился все быстрее и быстрее, удары звучали четче, словно не сердце билось, а бубен под чуткими сильными пальцами, в очередности ударов и пауз, казалось, вот-вот проступят слова, ясные и понятные…
Но как бы Марья ни вслушивалась, она не смогла различить ни одного.
А потом старик коснулся лба Ани, и на ее лицо легла пернатая тень, и поволока на мгновение затянула глаза, превратив их в золотые глаза хищной птицы. Она застонала, выгибаясь, и огромные незримые крылья взметнулись за ее спиной. И тут же исчезли.
Грохот затих, а старик жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. Марья смотрела и кусала губы: Аня осталась прежней, привычной, пусть и бледной, но в то же время в ней яснее проступили жуткие, нездешние черты, и теперь краем глаза Марья замечала вокруг ее головы птичий череп – так же как у старика волчий.
Она не вернется, с убийственной ясностью поняла Марья. Все будет хорошо, но домой она не вернется.
Марья шмыгнула носом и неуверенно приблизилась к сестре.
– А теперь тебя можно обнять?
– Только не души меня в объятиях, словно я Тэм Лин.
Марья смущенно фыркнула и прижалась лбом к плечу Ани. Тонкие руки легли на затылок, запутались в волосах – совсем как раньше, и все синяки и порезы тут же стали ныть меньше, а дыхание выровнялось, стало глубоким, как во сне.
– Ты не вернешься, – тихо и обреченно прошептала Марья, не поднимая головы.
Аня прерывисто вздохнула:
– Нет. Даже если б я была обычной… тебе пора стать взрослой, пушистая. Стать цельной. А не оглядываться на меня на каждом шагу. Все будет хорошо, честно.
– Я понимаю. – Марья шмыгнула носом и отступила назад. – Давай я расплету тебе волосы, чтоб высохли быстрее.
Аня растерянно провела ладонью по косе, и с кончика сорвалось несколько темных капель. С нежной улыбкой она подставила голову сестре, и Марья аккуратно, почти торжественно распутала темные от влаги пряди, одну за другой, и когда волосы волнистым пологом рассыпались по спине Ани, они посветлели, на глазах высыхая.
Уходить не хотелось – только молчать, не отводя глаз от сестры, запоминая ее, впечатывая ее в память, как в камень. И Аня на нее смотрела так же. Но все же она вздохнула и обратилась к старику:
– Не откажи мне в просьбе, братец, проводи Марью домой.
– Разве ты не пойдешь с нами? Из подземного мира путь не очевиден.
– Думаю, – Аня улыбнулась, и в ее глазах блеснула хищная птичья желтизна, – я и сама его отыщу.
Она отступила на шаг, махнула рукой и пошла сквозь сад, быстро затерявшись среди серебряных деревьев, а Марья долго смотрела, как медленно на земле исчезают ее следы.
Птичьи.
Обратный путь мало чем отличался от кошмара – Марья даже не пыталась различить и запомнить фантасмагорические уродливые образы, что всплывали из текучего серебристого сияния и в нем же пропадали. Старик крепко держал ее за руку, вел сквозь пелену мороков, и теперь Марья отчетливо видела полупрозрачный волчий череп на его голове, словно огромную маску из выбеленного дерева.
Тропа под ногами вздрагивала, откликаясь на далекие раскаты грома, пахло влагой – не гнилыми болотами леса, а свежими очищающими майскими ливнями. Но когда марево над странной тропой развеялось, словно шторы раздернулись, мир за ним оказался привычно серым и февральским.
Стылый ветер ударил в лицо, запорошил глаза колючей пылью, мелкий зимний дождь иголками обрушился на кожу. За ту минуту, что старик, прижав ладонь к металлической панели, убеждал домофон открыть дверь, Марья успела насквозь заледенеть. Уже внутри, в скудном свете ламп, она покосилась на старика:
– А обычные замки так же открывать умеешь? Боюсь, мои ключи остались где-то на изнанке города, а приключение по их поиску мне сейчас не по плечу.