Старик улыбнулся в ответ на неуклюжую шутку:
– Вряд ли я смогу тебе с этим помочь. А для отмычек у меня слишком неуклюжие пальцы.
Марья потерла переносицу, собираясь с мыслями. Материальный мир, знакомый до мелочей, в котором она прожила всю жизнь, сделался чуждым и непонятным, как старый знакомый, с которым ты не виделся много лет и не знаешь, о чем говорить при встрече. Марья привыкла думать категориями мира иного: выполни поручение, заключи сделку, пройди испытание… Но что из этого может помочь сейчас, когда от квартиры ее отделяет простая дверь?
Слишком простая, чтоб поддаться на уговоры.
– Кажется, запасные ключи есть у соседки снизу, – вслух размышляла Марья. – Надеюсь, она сейчас дома, и… надеюсь, не прошло, как в сказках, триста лет, пока я у Полоза гостила.
Старик вскинулся, словно только сейчас вспомнил о такой возможности, прислушался к себе, коснулся рукой стены.
– Нет, – сказал он не слишком уверенно. – Можешь не бояться, даже год не сменился.
Марья дернула краешком губ, оценив расплывчатую формулировку. Сейчас куда больше ее волновали другие вещи.
Одежда, в которой она покинула подземный мир, даже отдаленно не походила на обычную, грубая ткань сильно бросалась в глаза, а дыры и грязь только довершали картину. Старик заметил ее беспокойство, коснулся ледяной руки, делясь теплом:
– Об этом не переживай – уж отвести-то глаза я смогу.
Сердце все равно колотилось слишком быстро, когда Марья потянулась к звонку. Она попыталась убедить себя, что смотреть в глаза Полозу было страшнее, но пальцы все равно дрожали.
Звонить пришлось долго – Марья даже успела запаниковать, что соседка ушла или, что хуже, уехала, когда дверь приоткрылась.
– Машенька? – Марья вздрогнула и вымученно улыбнулась. Соседка зевала и терла глаза, и Марью кольнуло чувство вины, что она ее разбудила. – Откуда ты в такую рань?
– Простите, что разбудила, Марина Сергеевна, честно, я думала, вы проснулись уже! Я ключи потеряла. Опять. Приехала Аню навестить, но что-то она не отзывается, а сидеть под дверью не хочется.
Серые глаза ненадолго сфокусировались на фигуре Марьи, и тут же их снова заволокла дремотная дымка. Марье даже почудилось, что она слышит колыбельную на непонятном языке. Марина Сергеевна снова зевнула и скрылась за дверью, чем-то шурша на тумбочке.
– Снова сестру расстроишь, – пробормотала она, протянув ключи и почти уже не открывая глаз.
Марья сдавленно вздохнула, слова наждаком прошлись по незажившим еще ранам, и невыплаканные слезы комом встали в горле.
– Спасибо, – через силу ответила Марья и отвела глаза. – И простите еще раз, что разбудила.
Сумрак за окнами едва ли обещал утро, из рассохшихся рам сквозило. Последний пролет до своего этажа Марья прошла медленно, как на эшафот. И под дверью обнаружила маленький черный комок, хитро и слишком знакомо сверкнувший зелеными глазами.
– Привет, приятель, позволишь отпереть дверь? – Марья взяла котенка на руки и охнула под его весом.
Стоило только приветственно щелкнуть замкам, как котенок вывернулся из рук и первым протиснулся в приоткрытую дверь. Марья обернулась:
– Зайдешь?
Старик покачал головой:
– Ты же знаешь, мне здесь не место.
Несколько мгновений Марья мялась на пороге, кусая губы, ей хотелось броситься к старику, умолять забрать ее с собой, отвести обратно к сестре, но все же она нашла в себе силы кивнуть и закрыть за собой дверь.
Котенок уже по-хозяйски расхаживал по коридору, изредка пристально вглядываясь в никуда. Марья прошлась по комнатам, зажигая везде свет, распахнула окна, чтоб прогнать застоявшуюся духоту. В комнате матери все еще пахло лекарствами, и Марья расчихалась. Не сразу она заметила, как котенок, тенью следовавший за ней, шипит и лупит хвостом по полу, глядя на изголовье пустой кровати.
Уроки Финиста не прошли даром – Марья знала, как глядеть по-другому.
Мелкая уродливая тварь походила на паука: маленькое тельце-цветок, множество тонких и длинных лапок-ветвей, усеянных белыми шипами. И сладковатый запах гниения. Раньше Марья заставила бы себя поверить, что ничего не видела. Или бы зажмурилась и ждала, пока тварь исчезнет. Сейчас же она сморщилась и поискала, чем бы тварь прибить. Забытый тапок, выглядывающий из-под кровати, вполне для этого подошел.
Тварь исчезла после пары ударов, оставив после себя даже не пятно на стене, а запах, который въелся и в сам тапок. Только завернув его в несколько мусорных пакетов, Марья успокоилась:
– Заметишь еще таких, приятель, скажи мне.
За окном наконец распогодилось, и сквозь рыхлые тучи проглядывало умытое солнце, яркое, несмотря на последние зимние дни, и уже совершенно весеннее. Котенок вспрыгнул на подоконник, устроился рядом с Марьей любоваться восходом, и она улыбнулась.
Все-таки не одна.
Эпилог
Из-под костяного ножа течет вязкая черная жижа, дымится на воздухе, прежде чем исчезнуть. Очередной гнилостный хищный цветок усыхает в моих руках. Братец волк осторожно подходит ко мне, серебристая тропа едва пружинит под его ногами, словно там, под ней, все еще черное голодное болото.
В такие моменты трудно верить, что Навь отступила.
– Здесь мы работу закончили, – тихо говорит братец и запрокидывает голову, темные глаза блестят в глубоких прорезях волчьей маски, в них отражается небо.
Небо, излеченное от трещин.
Когда сомнения сжимают сердце и страх заставляет дергаться на каждый шорох – посмотри на небо, говорю я себе, вслед за шаманом поднимая лицо. Там, в синей вышине, кружит сокол – слишком высоко, чтоб могли различить человечьи глаза. Но я вижу его – и это в который раз мне напоминает, что я больше не человек.
Как успокоиться, перестать видеть кошмары, если хищная тьма осталась в твоей груди? Если голод подтачивает волю, а все, что ты можешь, – подменять его азартом погони, использовать скверну внутри себя как компас, чтоб вернее привела к последним невыполотым росткам Нави?
– Никогда не любила полоть сорняки, – фыркаю, отряхивая руки.
Под маской не видно, но я знаю, что братец волк улыбается.
– Рано или поздно мы очистим мир духов. Мы же здесь не одни.
Я улыбаюсь в ответ. С каждым днем небо зовет все сильнее, обещая бесконечный полет и покой, которого я так долго хотела. Но разве могу я опериться и утонуть в небесной синеве, пока нужна брату? Пока там, за гранью снов и реальности, Марья вспоминает обо мне?
С пронзительным криком сокол пикирует вниз, почти у самой земли громко бьет крыльями, садится на мое запястье. Глаза у него синие. Он знает – скоро я разделю с ним бескрайние небеса мира духов.
– Ну, сокол мой ясный, к нашей охоте присоединишься?
Прежде чем он взлетит, я слышу новую диссонансную ноту в звоне мира духов. Рана. Разлад. И сердце разгоняется, предвкушая охоту. Со смехом я отпускаю сокола в небо и бросаюсь туда, где чую очередной след мертвого леса.
Бег – это почти что полет.
Распущенные волосы хлещут по спине, и все больше и больше перьев в них с каждым днем. Однажды я больше не смогу и не захочу сопротивляться – даже у долга, даже у упрямства есть границы. И тогда мне останется только небо – синее, бескрайнее, бесконечное.