— Почему он не разговаривает? — допытывалась у профессора мама студента.
— Нет связи.
Мама не поняла, а профессор продолжал:
— Я был ещё юным врачом, когда начал охотиться на шизофрению. Составил и выпил смесь лекарств, вызывающих как бы искусственную шизофрению, и стал диктовать ассистенту свои впечатления: «Ощущение, будто говорю по телефону с перерезанным шнуром... Почему нет связи? Почему меня никто не слышит?» На этом записи ассистента прерывались, хотя я, помню, кричал, но, очевидно, про себя. Не знаю, как объяснить это состояние. Ну вот, допустим, человек за бортом, а на горизонте ни корабля, ни шлюпки — никакой связи с миром. Сначала человек пытается звать на помощь, а потом исходит немым криком душа. До сих пор помню то чувство ужаса, когда тебя никто не слышит, и страшнее этого одиночества ничего нет.
— Чем я могу помочь Алёшеньке? — заплакала мама.
— Разве что молитвой. Материнская молитва, говорят, со дна моря достаёт.
— Бога в тяжестях Его знаем, — говорила мне позже Ксения Георгиевна, признавшись, что крестилась она совсем недавно и со дна моря её молитва никого не достаёт.
Мы подружились, и однажды Ксения рассказала мне историю своей жизни:
— Я вышла замуж, что называется, с досады. Четыре года любила однокурсника, мы собирались пожениться. А после летних каникул он вернулся в институт с молодой женой. Моя гордость была настолько уязвлена, что я тут же выскочила замуж за своего давнего поклонника. Наш брак, естественно, оказался недолгим. И всё же после рождения сына я была несказанно счастлива. Знаете старый советский анекдот: «Что такое хорошая семья? Это мама и ребёнок. А что такое очень хорошая семья? Это мама, ребёнок и бабушка». И нам было так хорошо втроём, что я даже не помышляла о новом замужестве, хотя лестные предложения, не скрою, были. Бабушка, артистка кордебалета в прошлом, с детства таскала Алёшу по музеям, театрам, а уж пропустить интересный концерт в консерватории считалось моветоном. Вспоминаю наши семейные вечера: мягкий уютный свет настольной лампы, бабушка слушает Моцарта — мы были помешаны тогда на Моцарте. Алёша листает новенький, ещё пахнущий типографской краской томик Ахматовой. И вдруг начинает читать вслух:
Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград...
Мы наслаждались этой великой прекрасной культурой и были призваны, казалось, на пир. Нет, мы никогда не отрицали Бога, исповедуя ту известную интеллигентную веру, когда «Бог в душе». Но опускаться до уровня церковного «обря- доверия» — это казалось нравственным падением. Особенно наша бабушка недолюбливала монахов: мол, сидят по кельям и от скуки гоняют чертей. Перед смертью она призналась, как оскорбил её в юности совет одного старца оставить сцену; старец даже говорил нечто о демонском влиянии. «У них повсюду, видите ли, демонская тьма, — сердилась она, — а для меня искусство — это свет и свет!» Но старец был прав: бабушка оказалась никудышной балериной и всю жизнь танцевала, что называется, шестнадцатого лебедя в последнем ряду. Её творческая жизнь, что скрывать, не состоялась. Но бабушка всегда говорила горделиво: «Главное — любить не себя в искусстве, а искусство в себе».
Словом, мы любили искусство, любили друг друга. И была та полнота счастливой и со вкусом устроенной жизни, когда потребности в Боге, по сути, нет. Возможно, этому способствовало и то, что мы оба с сыном программисты. К сожалению, виртуальный мир заманчивей и ярче реального, а работа по созданию новых информационных технологий — это такой азарт, когда утрачивается интерес ко всему иному. Правда, я — рядовой админ, а сын был настолько талантлив, что на четвёртом курсе его пригласили работать в Англию, оговорив возможность продолжения учёбы при финансовой поддержке фирмы. Мы размышляли, ехать или не ехать, как вдруг случилась беда.
Был день рождения Алёши, и ближе к полуночи явилась незваная гостья — Алиса, дочь наших прежних соседей по дому. Странная это была семейка. Папаша открыто изменял красавице-жене и при этом посвящал ей стихи: «Единственной ты никогда не будешь, но будешь первой среди всех». Он даже гордился своей распущенностью, и Алиса, похоже, пошла в папу. К тридцати двум годам она уже сменила нескольких мужей и сожителей, а теперь опять находилась в поиске. К несчастью, в тот день на столе было много спиртного, хотя наши друзья — такие «выпивохи», что одной бутылки вина нам хватало на Новый год и ещё оставалось на Рождество. Но тут кто-то из гостей принёс в подарок коньяк, а непьющий очкарик Сла- вочка зачем-то купил водку.
— Нам по-русски — водочки! — провозгласила Алиса и, подсев к сыну, стала обхаживать его. — Это правда, что ты до сих пор девственник? У меня хобби — делать из мальчиков мужчин. Не хочешь попробовать?
Как ни странно, она не опьянела после бутылки водки и лишь победоносно поглядывала на нас — вульгарная, наглая и по-своему манкая. Когда же наша гостья принялась за коньяк, бабушка сделала ей замечание, а Алиса, закурив, пустила ей струю дыма в лицо и послала матом по известному адресу. День рождения перерастал в скандал. Я велела Алёше проводить Алису до стоянки такси возле дома и заплатить таксисту, попросив отвезти нашу гостью домой. Но едва захлопнулась за ними дверь, как гости разом вскочили с мест.
— Остановите Алёшу! — закричала однокурсница сына Катя. — Она же в койку его повела!
— Она у него в брюках, как потаскушка, шарилась! — возмутился бдительный очкарик Слава.
— Неужели вы всерьёз полагаете, — насмешливо сказала бабушка, — что наш Алёша польстится на столь вульгарную особь?
Польстился. Явился домой лишь под утро, соврав, что, проводив Алису до дома, опоздал на метро. Ну и так далее... Мы с бабушкой по наивности ни о чём не догадывались, но Алёшу как подменили. Он опустился, перестал ходить на занятия, а через два месяца ушёл из дома, крикнув в бешенстве нам с бабушкой: «Я никогда не прощу вас за то, что вы сделали с Алисой!» А что мы сделали?
Лишь через год мы случайно узнали от знакомых: Алиса вскоре бросила Алёшку ради богатого «папика», но сочинила при этом трогательную историю: мол, Алёша — её первая и последняя любовь, а только надо расстаться, потому что его мать пригрозила облить её серной кислотой, а бабушка насильно отвела на аборт, когда она ждала ребёнка от любимого Алёши. Существовала и иная версия: будто мы с бабушкой долго и тупо били её в переулке, пока у бедняжки не случился выкидыш. Она даже демонстрировала Алексею синяки, полученные в ту пору от «папика». Алиса была патологически лжива.
Я рвалась объяснить Алёше, что всё это наглая, бесстыдная ложь. Но бабушка сказала: «Молчи. Ночная кукушка всегда дневную перекукует, и Алёша пока не поверит ничему». Вся эта история так подкосила бабушку, что она съёжилась, сгорбилась, а через два года умерла от обширного инфаркта. Алёша даже на похороны не пришёл. Правда, он, оказывается, не знал о смерти бабушки, оборвав все связи с «убийцами» своего ребёнка. Только на третий день после похорон он, запыхавшись, примчался домой, крикнув в дверях: «Это правда, что бабушка умерла?» И заплакал, обнимая меня: «Мама, бабулечка, простите меня!»
Мы сидели, обнявшись, в тишине нашей опустевшей с уходом бабушки квартиры, как вдруг позвонила Алиса, чтобы по-соседски выразить соболезнование.
— Что ж ты, соседка, забыла про нас? — сказала я, включив громкую связь. — Мы с тобой два года не виделись и не общались. В первый раз за два года слышу твой голос, и ты, заметь, позвонила сама.
— Ну, сама, — вздохнула Алиса. — Тут проблема нарисовалась, надо где-то деньги занять.
— Про деньги потом. А сначала хочу выразить тебе соболезнование в связи с потерей ребёнка.
— Какого ребёнка? — опешила Алиса. — У меня нет и не может быть никаких детей. Я чайлд-фри! A-а, это Алёшка-придурок настучал! Но у меня, поймите, не было выхода. Тут такой роскошный кадр нарисовался, а этот кретин не пускает его в дом и хнычет про свою любовь. Вот и пришлось сочинить страшилку.
— А ещё говорят, что мы с бабушкой избили тебя в переулке.
— Шутка юмора была для вашего лоха! — рявкнула Алиса и бросила трубку.
Сын сидел ни жив ни мёртв. Всё было ясно. Теперь, казалось, он даже близко к Алисе не подойдёт. Как бы не так! Уже через день он раздобыл где-то деньги, отвёз их Алисе и был готов, как побитая собака, ползти по первому зову к её ногам. Он был теперь как наркоман, презирающий себя за пристрастие к наркотикам, но уже смертельно зависимый от них.
За месяц до больницы Алёша на несколько дней исчез из дома. Я обзвонила знакомых, морги, больницы. А Алёша, вернувшись, рассказал, что был в монастыре, крестился там и договорился, что его примут в монастырь трудником. Только позже я поняла, что это была его отчаянная попытка вырваться из унизительного плена. Но тогда я раскричалась: «Какой монастырь? У тебя диплом на носу!» — и сын, жалея меня, остался дома.
Господи, если бы знать всё наперёд!.. Вру, я знала. Перед тем как Алёша ушёл из дома, позвонила женщина и сказала, что она — мама бывшего мужа Алисы, что её сын покончил с собой. Все молодые люди, связанные с Алисой, рассказывала она, кончили плохо: один сошёл с ума, другой спился, а третий стал законченным наркоманом. Женщина откуда-то знала про связь моего сына с Алисой, умоляла остановить Алёшу и даже цитировала Библию: «Ноги блудницы ведут к смерти». Я прочитала потом это место: «Дом её ведёт к смерти, и стези её — к мертвецам; никто из вошедших к ней не возвращается и не вступает на путь жизни» (Притч. 2, 18—19).
Почему-то я не поверила тогда этой женщине. Вероятно, из-за уверенности, что у моего сына и этой вульгарной хамки нет и не может быть ничего общего. А может, всё проще: мы не хотим слышать Господа, когда Он стучится в наш дом.
* * *
Позже, не называя имён, я рассказала Вадиму Сергеевичу о злоключениях Алёши и спросила:
— Это правда, что ноги блудницы ведут к смерти?