— Жалко Петьку, — рассказывала Лена. — Представляете, Пасха, все празднуют, а Петя голодный дома сидит. Мы его на Пасху всегда к столу приглашали. И он с детства так полюбил Пасху, что, может, через это к Богу пришёл.
Позвонила я маме Пети, а та крикнула в ответ: «Ненавижу отродье подлого гада и даже слышать о нём не хочу!»
— Я же вас предупреждала, — сказала потом Лена. — Погодите, я вам сейчас Зайчиху в натуре покажу.
И Лена отыскала в мобильнике фотографию с первомайской демонстрации. Впереди с красным знаменем шагает женщина с заячьей губой и что- то кричит. Что кричит, неизвестно. Но рот оскален в таком надрывном крике, что Лена сказала: «А ведь только от боли так страшно кричат».
* * *
Кто и когда постриг Петра в иночество, точно не знаю. Но рассказывали следующее: одному маломощному монастырю отдали земли бывшего колхоза, а работать на них было некому, и паломника
Петю, окончившего сельхозучилище, приняли в монастыре с распростёртыми объятиями. Он и на тракторе мог пахать, и в комбайнах разбирался. Паломника срочно постригли в иночество. А зря. Потому что уже через месяц новоиспечённый инок Иов заявил отцу наместнику, что, к величайшему стыду, никто из братии, включая наместника, не владеет Иисусовой молитвой и не стремится к духовному совершенству, но он берётся их подтянуть.
— Пшёл вон! — вскипел отец наместник и выгнал Иова из монастыря.
С тех пор и странствовал инок Иов, обличая «христопродавцев», а те, случалось, били его. В общем, настрадался отважный инок и так простудился, что двусторонняя пневмония перешла потом в хронический бронхит, осложнённый острой сердечной недостаточностью. Вот и застрял он по болезни у Любы, не в силах продолжать свой путь.
* * *
Прозвище Любы-Цыганки объяснялось просто — после смерти родителей в автокатастрофе сироту увезли в детдом, а она сбежала оттуда в цыганский табор. По малолетству девочка не годилась в гадалки, и ей определили профессию — собирать милостыню на базаре. Любе даже нравилось с цыганской дерзостью останавливать прохожих и сулить им за щедрость красивую жизнь, а за жадность — чёрную смерть.
— Девочка, тебе не стыдно побирушничать? — остановил её однажды на базаре начальник местной милиции.
Возле милиционера стоял синеглазый мальчик Вася, сын начальника. Девочка и мальчик взглянули друг на друга и влюбились на всю жизнь.
Отец категорически запретил Василию встречаться с нищенкой. А Люба ради синеглазого сына начальника ушла из табора, вернулась в детдом и, окончив школу, поступила в училище для медсестёр. Шли годы. Василий уехал учиться в областной центр, и встречались они теперь только на каникулах и тайком от отца — в лесу. Было у них здесь своё заветное место на горе под соснами. Внизу обрыв, а вокруг — даль необъятная.
На этом месте я и встретила Любу. Пришла за маслятами — их здесь всегда уйма — и ни грибочка не нахожу. А навстречу Люба с корзиной маслят.
— Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, — засмеялась она и вдруг высыпала все маслята в мою корзину. — Бери!
— А ты-то как?
— Не ем я грибы. А сюда ради Васи моего прихожу.
Вот тогда и рассказала Люба ту историю, когда девочка на всю жизнь влюбилась в синеглазого мальчика, а тот обещал жениться на ней:
— Мы ведь с ним даже не целовались, потому что так обмирала душа, будто мы не на земле уже, а на небе — высоко-высоко и куда-то летим.
Пока влюблённые витали в облаках, на земле вершились свои события. Два царька местного разлива, начальник милиции и секретарь райкома партии, решили породниться, женив Василия на дочке секретаря Зинаиде. Правда, Зина была копией папы — то же мясистое грубое лицо с глазками-буравчиками. Но с лица не воду пить. Да и что молодые понимают в жизни, если нет ничего слаще той власти, когда подданные даже пикнуть не смеют, а хочешь жить и дышать — плати.
Была уже назначена дата свадьбы, когда Василий выдумал и зачем-то сказал, что Люба ждёт от него ребёнка, и он обязан жениться на ней. Мысль о женитьбе сына на «нищенке» привела начальника милиции в такое неистовство, что Любу тут же увезли в СИЗО и били так, что она лежала на полу в луже крови.
— Забили бы насмерть, я точно знаю, — рассказывала Люба. — А Вася узнал, что меня убивают, и согласился мой синеглазый на свадьбу, лишь бы я на свете жила. Собой он пожертвовал, как Христос.
Искалеченную восемнадцатилетнюю Любу потом долго лечили в больнице. Сломанные рёбра срослись, швы зарубцевались, но детей, как сообщили врачи, она уже не сможет иметь.
— Что было потом? — спрашиваю Любу.
— А потом ничего не было.
Много разных событий было впоследствии: замужество с пожилым московским бизнесменом, оставившим ей после смерти немалое состояние. Был свой ресторан, магазин на рынке. Много чего было, но ничего не было, потому что умерло что-то внутри. И Люба жила уже через силу, притворяясь деятельной и живой.
На московском асфальте Цыганка не прижилась и однажды вернулась в те края, где девочка полюбила синеглазого мальчика, а он обещал жениться на ней. Купила здесь за бесценок угодья бывшей сельскохозяйственной испытательной станции и построила близ усадьбы весьма прибыльный молокозавод. Не ради денег — их было с избытком, но ей хотелось продемонстрировать своё богатство и доказать своим властным обидчикам, что она не нищенка и побирушка с базара. Она теперь богаче и круче их. Проще сказать, ей хотелось мстить. А мстить оказалось некому. Секретарь райкома партии загодя, ещё до перестройки, купил дом в Карловых Варах и пил теперь там чешское пиво. А начальника милиции новые власти осудили за взятки, и после зоны он спился. Однажды Люба увидела у магазина жалкого пьяницу-попрошайку, бывшего некогда начальником милиции. Насмешливо подала начальнику милостыню, а тот не узнал её. «Мне отмщение, и Аз воздам», — говорит Господь, смиряя неразумных мстителей.
Тем не менее жила Люба шумно и напоказ. Устраивала пиры в банкетном зале при сауне, где, говорят, случались безобразные пьянки, и Цыганка с кем-то дралась. Впрочем, это всего лишь слухи. Но было и иное: Люба пожертвовала немалые средства, помогая восстановить полуразрушенный храм. Правда, с батюшкой они сначала разругались. Любе хотелось воздвигнуть храм во имя Василия Великого — Ангела-хранителя синеглазого Васеньки. А священник сказал, что как была здесь испокон века Никольская церковь, так тому и быть, но раба Божиего Василия будут тут поминать в алтаре.
Надеялась ли Любаша на возвращение Василия? На словах — нет. Даже сказала однажды:
— Вася благородный — детей не бросит. Да и я презираю тех подлых бабёнок, что уводят отцов из семьи.
Разумом всё понималось ясно. А только жила в ней та нерастраченная сила любви, что, как манок, окликала мужчин. Говорят, к Любе сватался один генерал и на коленях умолял о любви. А в нашей деревне рассказывали такую историю. Неряшливый и спивающийся конюх Степан, уже так крепко пропахший навозом, что люди сторонились его, увидел однажды Любу и обомлел от восторга.
— Ты бы, Стёпа, помылся, — сказала ему Люба.
Степан тут же опрокинул на себя ведро воды из колодца и, как заворожённый, пошёл вслед за Любашей. Год он батрачил у неё в усадьбе, являя чудеса трудолюбия. Не пил, мылся и щедро поливал себя одеколоном. Но когда он, такой благоуханный, предложил Любе «слиться навеки в объятьях счастья», то был изгнан прочь под насмешливый комментарий Цыганки:
— Нет мужика, и гад не говядина.
Поклонники были — любимого не было, и всё острее чувствовалась боль одиночества. Даже прибыль с молокозавода почему-то не радовала, но лишь усиливала тоску: а зачем всё это и для кого? Ни детей, ни семьи. Еда всухомятку, потому что тягостно и нелепо для себя одной варить борщ и печь пироги. Игра в успешную бизнес-леди вдруг утратила смысл, и обнажилась горькая правда: она одна-одинёшенька на белом свете, и никому не нужна. Отвращение к поддельной и чуждой ей жизни было так велико, что Люба продала свой молокозавод местному предпринимателю, разогнала любителей пировать на банкетах и отгородилась от людей уже настолько, что даже в церковь перестала ходить.
Однажды затворницу навестил батюшка и обратил внимание на пустующие квартиры, в которых жили когда-то сотрудники сельскохозяйственной станции. Для начала батюшка попросил Любу приютить у себя «ничейную» старуху, давно забывшую, кто она и откуда, и побиравшуюся по церквям. «Ничейная» бабушка была явно деревенской, потому что тут же посадила в огороде картошку, капусту и огурцы. Потом к усадьбе прибилась беженка Ираида, растившая без мужа слабоумного сына Ванечку. А ещё шофёр-дальнобойщик Игорь попросил Любу взять к себе на лето его старенькую маму Веру Игнатьевну, потому что он надолго уходит в рейсы, а у мамы бывают гипертонические кризы и ей опасно оставаться одной.
Наконец, Люба «усыновила», как она выразилась, инока Иова, сказав потом с досадой:
— Не было у бабы заботы, так купила она порося. Он телевизор запрещает смотреть! Совсем больной, уже еле дышит, а командует, как генерал: утреннее правило, вечернее правило. А ещё надумал собирать нас днём для чтения Псалтири. Тут мы все, кроме Ванечки, уходим в подполье — огородами, огородами и в партизаны.
Только Ванечка любил слушать Псалтирь. Сидит, притихнув, и глаз не сводит с инока.
— Даже ребёнок чувствует благодать! — возмущался Иов. — А вы?
Из-за этой благодати, как называл её Иов, он и попал поневоле в няньки к Ванечке. И когда мальчик начинал куролесить, со всех сторон раздавалось:
— Отец Иов, заберите Ванечку, а то сладу с ним нет!
К осени шофёр Игорь женился и увёз Веру Игнатьевну домой. Пожила она там недолго и вернулась обратно, объяснив при этом:
— Квартирка у нас крошечная, однокомнатная. Что я буду мешать молодым?
— Просто невестка вам не понравилась, — усмехнулась Ираида, изгнанная в своё время из дома агрессивной свекровью.
— Нет, хорошая девочка, но ей трудно со мной. А характер у меня такой тяжёлый, что до сих пор удивляюсь терпению моего покойного мужа.