Энергичная Вера Игнатьевна многое переменила в жизни усадьбы. Она была из той нормальной жизни, где обедают на скатерти с салфетками, по праздникам пекут пироги, а именинников поздравляют тортом со свечками. Бывший банкетный зал преобразовали в трапезную, там же отметили день рождения Иова и под пение «Многая лета» вручили ему торт со свечками. Инок даже растерялся, потому что прежде никто не поздравлял его с днём рождения. Торт ел с удовольствием, по привычке поучал: дескать, свечи надо ставить только перед иконами — всё остальное язычество. И «вааще» приличные женщины не ходят в платьях с декольте, как блудницы, и украшают себя не плетением волос, но молитвой. Это он о Любе, явившейся на праздник в вечернем платье и со сложной красивой причёской.
— Приличные люди, — сказала Вера Игнатьевна, глядя куда-то в сторону, — за обедом не тянут голову к ложке, но подносят ложку ко рту. А слова «вааще» в русском языке нет.
Инок Иов сначала не понял, что это про него, а потом густо покраснел. Позже Иову ещё не раз доставалось от Веры Игнатьевны, а он отбивался от неё словами:
— Мнози скорби праведным, и от всех избавит их Господь.
— Люди добрые, посмотрите на праведника! — ахала Вера Игнатьевна.
Конечно, кое-какие недостатки Иов у себя находил, но искренне считал, что это от пребывания в «бабьем болоте», где можно разве что деградировать. Он рвался в монастырь. Даже ездил по этому поводу на совет к старцу. А старец сказал:
— Живи, где живёшь. Это Господь привязал тебе брёвна к ногам, чтобы ты не бродяжничал, а спасался.
Но разве старец указ для Иова? Однажды утром он всё же отправился в монастырь. Дошёл до вокзала и упал от слабости. В больнице установили, что инок в дороге перенёс инфаркт, отсюда отёчность и вода в лёгких. После больницы Иова выхаживала Люба, и шла череда процедур: уколы, капельницы, диуретики. Вера Игнатьевна варила для Иова отвары петрушки, Ираида приносила из леса бруснику, тоже помогающую при отёках. А знакомая медсестра продала Любе секретную биодобавку «для космонавтов», способную воскрешать даже мёртвых. Цены на «секретное» зелье были, естественно, бешеные, и это так впечатляло, что Люба забыла, как ещё в медучилище профессор рассказывал им о мошенничестве в фармакологии и, предупреждая об опасности, сказал: «Лучшие из биодобавок те, что хотя бы не приносят вреда». Как же она каялась потом, потому что секретное зелье вызвало у инока аллергический шок. Это был классический отёк Квинке — шея раздулась, как шар, лицо полыхало красным пожаром, а дыхание пресекалось. Люба срочно вколола иноку супрастин и вызвала «скорую». Было сделано всё возможное. А врач, уезжая, сказал удручённо:
— Вчера от отёка Квинке умер ребёнок. Не смогли мы его спасти, и здесь, возможно, уже опоздали.
Иов умирал. И тут Люба, обычно предпочитавшая телевизор молитве, от всего сердца взмолилась Господу: «Иисусе, спаси и исцели Иова!» Всю ночь она плакала перед иконами и уговаривала Господа не забирать инока.
На рассвете Иов очнулся и улыбнулся Любе такой младенчески ясной улыбкой, что у неё дрогнуло сердце.
— Если бы мы с Васенькой тогда поженились, — призналась она потом, — был бы у меня сын в возрасте Иова. Пусть даже как Иов, с тараканами в голове. А у кого, скажите, их нет?
Болел Иов тяжело и долго. Все даже боялись: вдруг он умрёт? Но первой умерла Люба.
* * *
В последний раз я видела Любу за неделю до её смерти. Пришла на горку за грибами, хотя какие грибы при такой засухе?
Люба сидела на своём заветном месте и пыталась открыть бутылку коньяка.
— Хочу напиться, а не могу, — подосадовала она, отшвырнув бутылку в сторону.
— Что празднуем? — спрашиваю.
— Поминки. Васька приходил!
Она зло выругалась по-цыгански и сказала:
— Я двадцать лет ждала этой встречи — хоть увидеться на миг, хоть перемолвиться. А он пришёл пьяный, похабный, чужой. Завалил меня на кровать и матюкается: «Чё ломаешься, гопота детдомовская? Батя точно сказал — на таких, как ты, не женятся». Оказывается, я набивалась к нему в жёны и прикидывалась недотрогой, чтобы его распалить. Бьёт меня и зачем-то хвастается, что он ещё в школе с Зинкой жил, потом с Катькой и с её мамой... не могу говорить. Пойду.
Она уходила по тропинке какой-то шаткой походкой и, обернувшись, крикнула на прощанье:
— Эй, писательница, напиши, как одна дура Ваську за Христа принимала и молилась ему: «Ангел мой синеглазый». Ангел с рогами! Господи, как же я всё перепутала? Перепутала, перепутала...
В тот же день Любу с инсультом увезли в реанимацию.
* * *
Перед смертью батюшка исповедал и причастил рабу Божию Любовь. Говорили они долго, но о чём — тайна исповеди. На погребении батюшка всплакнул украдкой, а на поминках строго сказал:
— Господь что повелел? «Не сотвори себе кумира». А у нас кумиров не счесть: телевизор ненаглядный с его завирушками или, ах! Обожаемый Васька-прохвост. Вот ты, Ираида, о чём думала, когда за пьяницу замуж пошла? Он ни копейки не дал на сына и больного ребёнка смертным боем бил.
— Всякий может ошибиться, — поджала губы Ираида. — Вон Люба Ваську-поганца боготворила, хоть и умнее меня была.
Мне захотелось заступиться за Любу, и почему-то вспомнилась та история пушкинской Татьяны, о которой писал в своей книге протоиерей Вячеслав Резников. Странная, согласитесь, у неё была любовь. Татьяна фактически незнакома с Онегиным, видела его лишь мельком, да и то озабоченного своим пищеварением: «Боюсь: брусничная вода мне б не наделала вреда». Но она пишет незнакомцу:
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался.
Татьяна ищет Бога, это Его голос она слышит в душе. И каким же жестоким было разочарование, когда она находит в библиотеке Онегина антихристианские книги и однажды видит его во сне в окружении нечистой силы и повелителем в мире зла! «Татьяна — это я», — признавался Пушкин, излагая в сюжете о Татьяне историю своих духовных поисков, где было много обольщений. Но было то чистосердечное стремление к истине, что завершилось предсмертной исповедью с высокими словами о Христе.
Вот и Люба искала Бога. История её любви — это история того предчувствия юной души, когда душа откуда-то знает Незнаемое, слышит Его зов. Она ищет божество среди людей и томится той высокой духовной жаждой, какую не утоляет ничто земное. Нет душе покоя, пока не встретит Христа.
* * *
Перед смертью Люба вызвала нотариуса и завещала иноку Иову свой дом, усадьбу и счёт в банке с наказом помогать горемычным. Батюшка во исполнение завещания тут же подселил в усадьбу горемычную старушку, которую избивал внук-наркоман. Население приюта потихоньку множилось. А Иов хватался за голову и вспоминал, удивляясь: почему у Любы всё получалось? И горемычные, хворые, немощные люди, как родную, любили её. А у Иова что ни день, то напасть. Вчера ночью опять обмочилась «ничейная» старушка, страдающая циститом. А стиральная машина сломалась, и смены чистого белья нет. Сегодня слегла с радикулитом повариха Ираида, готовить некому. Иов вызвался сам приготовить обед, и у него подгорела не только каша, но и гороховый суп истлел в угольки. Страшнее всего была словоохотливость старух. Им почему-то надо было рассказать Иову, что ночью было совсем плохо, но к утру, слава Богу, прошло.
— Говорильня какая-то, помолиться некогда! — сетовал инок.
— Выслушай их. Там ведь горя вагон! — отвечал ему батюшка. — В монашестве главное — самоотречение.
И Иов учился самоотречению. Точнее, это Господь учил его, погрузив в то море забот, когда уже не до себя, и смиряется в напастях горделивое «я».
Слава Богу, что помогал Игорь, сын Веры Игнатьевны. Он привозил из города продукты, лекарства и памперсы для бабушки с циститом. Игорь тут же починил стиральную машину: «Нет проблем», — говорит. А ещё он возил старушек по святым местам.
Однажды он привёз их на экскурсию в Оптину пустынь. Старушки гуськом потянулись за экскурсоводом, а инок Иов сидел на скамейке у храма, грелся на солнышке и блаженствовал.
— А я маму к себе перевёз, — сообщил он радостно. — Она память потеряла, совсем беспомощная уже. А меня мама помнит и зовёт прежним именем: «Петенька милый, хороший мой Петенька».
А ещё мама помнила, как бабушка водила её маленькую за ручку в храм. Мама впала в детство, но в православное детство.
— Мама меня любит, — сказал застенчиво Иов.
Прибежал Ванечка, улыбнулся иноку, а тот обнял его.
— Я долго думал, — сказал Иов серьёзно, — и понял: в мире так много любви, что антихрист не пробьётся через этот заслон.
На том и закончим нашу историю, потому что мама любит сына, Иов любит Ванечку, а жизнерадостный Игорь любит всех. И пока жива в людях любовь, утверждает Иов, антихрист не пройдёт. Так-то!
Риелтор Ваня
С риелтором Ваней нас свели такие обстоятельства. Однажды в Оптиной пустыни мы провожали на лечение в московскую клинику схиархмандрита Илия (Ноздрина), и батюшка сказал мне на прощанье: «Продай квартиру в Москве, а то пропадёт». Сказал, сел в машину и тут же уехал. Стою в недоумении и ничегошеньки не понимаю: почему надо продать квартиру, иначе пропадёт? Обратилась с этим вопросом к игумену Антонию, а он велел нам с сыном ехать в Москву к нашему духовнику отцу Георгию, потому что продажа квартиры — дело серьёзное. Тут нельзя ошибиться, нужно взвесить всё.
Приезжаем мы с сыном в Москву к протоиерею Георгию. А протоиерей отвечает почти так же, как игумен: дескать, дело настолько серьёзное, что нам надо ехать в Псково-Печерский монастырь к архимандриту Адриану (Кирсанову).
Едем. А в Псково-Печерском монастыре выясняется, что отец Адриан болен и никого не принимает. Передали через келейницу письмо старцу и ходим ежедневно за ответом. А келейница каждый раз отвечает: «Батюшка молится о вас. Потерпите». Терпим, конечно, а только трудно терпеть: мы уже две недели в дороге, устали, измучились, простудились. Наконец через келейницу приходит ответ: «Поезжайте в Москву к отцу Георгию. Он духовный и знает, как поступить».