— Кто же в лёгкой обуви по морозу ходит? — захлопотала хозяйка Валентина Ивановна. — Вот тебе валенки, переобуйся немедленно. И чайку горячего, сейчас же чайку!
За чаем Валентина Ивановна рассказала, что после смерти матери она вместе с братом унаследовала её дом. И после вступления в наследство — этой весной, 15 марта, — они будут продавать его. Тут мне стало даже жарко от радости: ведь
15 марта — это праздник в честь «Державной» иконы Божией Матери! Вот он, «знак», свидетельство о милости Царицы Небесной.
С деревенской простотой мы разрешили дело в тот же день: я отдала хозяевам деньги за дом, и они мне вручили ключи от него. А бумаги — дело десятое, оформим потом. И я начала обживать этот дом. Еду из Москвы и обязательно везу туда что-нибудь — шторы, скатерти, посуду.
— Зачем вы вещи в этот дом возите? — спросил меня однажды отец Георгий. — Вы его не купите. Да и дом ненадёжный, там одна стена потом начнёт заваливаться.
«Но какой может быть ненадёжный дом, — не поверила я, — если это — милость Царицы Небесной?!» Батюшка слушал мои восторженные речи, улыбался и почему-то говорил:
— Какой нам нужен дом? Маленький, тёпленький.
15 марта, в день празднования «Державной» иконы Божией Матери, двое наследников и я уже сидели в сельсовете. Секретарь деловито печатала договор о покупке дома, а я торжествовала в душе: ну что, батюшка, кто из нас прав — вы или я? Договор был почти напечатан, когда в кабинет влетела девица и зашептала секретарю на ухо, что в магазин завезли нечто, короче, дефицит.
— Меня срочно вызывают в мэрию, — ринулась к дверям секретарь. — Приходите после обеда.
Томиться на крыльце сельсовета ещё несколько часов не имело смысла, и мы отправились домой. Идём, а навстречу нам бежит запыхавшаяся Зоя, дочка Валентины Ивановны, и ещё издали кричит:
— Вы уже продали дом?
— Не успели пока. После обеда оформим.
А Зоя едва не танцует от радости, рассказывая, что к ним сейчас приходил «миллионщик» и предложил купить дом почти за миллион.
Позже схиархимандрит Илий (Ноздрин) сказал, что это бес приходил в обличье миллионера, чтобы обольстить людей, а только больше он не появится. Тем не менее обольщение состоялось. Валентина Ивановна вышвырнула в окно мою сумку с деньгами за дом, а её брат предал анафеме Москву, москвичей и меня.
От обиды хотелось плакать, но тут незнакомая женщина участливо сказала: «У нас ещё Мария дом продаёт. Пойдёмте, провожу вас к ней». В тот же день мы сговорились с Марией, и вскоре я купила тот самый дом, каким его описывал отец Георгии: маленький, тепленький. Очень теплый! И мы блаженствовали в нём зимой.
А бедная Валентина Ивановна ещё два месяца нервно дежурила у окон и ждала «миллионщика». Со мной она тогда не здоровалась и лишь много позже пожаловалась при встрече: «Уже год, как дом не могу продать. Я даже цену снизила — дешевле некуда, а покупателей нет и нет!»
Только через полтора года этот уже заметно подешевевший дом купил старенький больной игумен Пётр (Барабан), узник Христов, потерявший здоровье в лагерях, где он сидел за верность
Господу нашему Иисусу Христу. Старый священник был опытным хозяйственником и сразу увидел дефекты купленного дома. Но где взять деньги на покупку дома получше, если батюшка жил на нищенскую пенсию и по-монашески отвергал приношения прихожан? Первое время отец Пётр надеялся подремонтировать дом, но вскоре выяснилось — дом не подлежит ремонту. За пленившими меня нарядными обоями скрывались трухлявые брёвна, уже настолько изъеденные шашелем, что надави на бревно — и останется вмятина. А потом одна стена с торца накренилась и на полметра отошла от сруба, через образовавшуюся дыру в дожди лило так, что не успевали подставлять тазы. А зимой в доме стоял такой леденящий холод, что даже при жарко натопленной печке батюшка не снимал с себя овчинного тулупа. Отец Пётр тогда тяжело заболел. И многочисленные духовные чада игумена наконец-то догадались купить тёплый дом больному священнику. Правда, игумен-исповедник и тут не изменил монашеским обетам нестяжания и переписал дом на храм Святого Духа, где он служил перед смертью.
Одно время я келейничала у отца Петра. И однажды проговорилась, что в тот памятный праздник «Державной» иконы Божией Матери я так ждала утешения от Царицы Небесной, а вместо этого — скандал и осадок в душе.
— Но ведь вам было дано утешение, — удивился отец Пётр. — В тот день вы нашли хороший дом, и номер у вашего дома — пятнадцать.
— При чём здесь пятнадцать? — не поняла я.
— Да ведь пятнадцатого числа мы величаем Державную!
Позже, когда в Москве сносили нашу пятиэтажку, нашу семью переселили в новую квартиру под номером пятнадцать. И у моего теперешнего дома у стен монастыря — тоже номер пятнадцать. Совпадение это или нечто большее, не берусь судить. Но вот то, что я знаю точно, — Божия Матерь не дала мне купить непригодный для жизни дом.
Много чудес было в моей жизни, и больше всего тех, когда Господь и Божия Матерь уберегали меня от опрометчивых и опасных поступков. Через священников остерегали. И однажды отец Георгий сказал: «Вот, бывает, ребёночек упадёт в грязную лужу, испачкается, а Божия Матерь пожалеет и вымоет его. Но ведь есть такие взрослые детки, которые сами лезут непонятно куда». Отец Георгий смотрит ласково и улыбается, но всё понятно — это про меня. Простите меня, батюшка.
Две свечи
— Моя мама Устинья Демьяновна Гайдукова умерла в девяносто лет, — рассказывает её дочь Людмила Гайдукова. — И сколько же горя ей пришлось пережить! Ушёл на войну и не вернулся наш папа. Мама одна поднимала пятерых детей. А пятого ребёнка, сестрёнку Валечку, мама родила прямо в окопе. Немцы тогда бомбили Козельск, а мама вырыла окопы в огороде и пряталась там вместе с детьми.
Наши отступали, а немцы уже входили в Козельск. Снаряды рвутся, и стрельба такая, что мы не высовывались из окопов. Вдруг видим — мимо нашего дома быстро идут солдаты с командиром. Немцы уже им в спину стреляют, а укрыться негде. И тогда они подожгли наш дом. Мама даже из окопа вылезла и говорит командиру:
— Что ж вы сами уходите да ещё наш дом подожгли?
— Где твой муж? — спрашивает командир.
— На фронте.
— Прости нас, мать, — говорит, — ни одного патрона в винтовках не осталось. Может, за дымом пожара укроемся, и хоть кто-то из солдатиков спасётся.
— Раз речь идёт о спасении людей, — сказала мама, — пусть горит мой дом, как свеча. Спаси, Господи, воинов!
Дым пожара укрыл командира с солдатами, и они успели скрыться в лесу. А папа, как узнали мы после Победы, был убит под Ленинградом в 1941 году. И особенно мама жалела, что он так и не увидел свою младшую дочку Валечку.
В конце войны вернулся из лагерей наш оптинский батюшка — отец Рафаил (Шейченко). Худющий как тень — одни глаза на лице. Встретил маму и говорит радостно: «Мы свои у Господа, Устинья, свои!» Строгий был батюшка, но справедливый и всегда говорил правду в глаза: здесь ты права, а вот здесь — нет. Только вернулся он ненадолго — в 1949 году его опять посадили на десять лет. Он написал после ареста: «Это последний аккорд хвалы моей Богу. А Ему слава за всё, за всё!»
И мама всегда благодарила Бога. Хотя за что, казалось бы, благодарить? Жили бедно и в тесноте. Комнатка десять квадратных метров, а нас в ней восемь человек. Мы детьми вместе с мамой поперёк кровати спали. Трудно жили. А мама своё: «Слава Богу за всё!»
Мощи преподобноисповедника Рафаила (Шейченко) сейчас покоятся в Преображенском храме Оптиной пустыни. Он был, действительно, своим у Бога, как и своей была для него раба Божия Устинья, сказавшая однажды: «Пусть горит мой дом, как свеча. Спаси, Господи, воинов!»
* * *
У архиепископа Иоанна (Шаховского) — в миру князя Дмитрия Алексеевича Шаховского — есть рассказ про горящий дом. Но здесь необходимы предварительные пояснения.
В 1932 году архиепископа Иоанна, ещё иеромонаха в ту пору, назначили настоятелем Свято Владимирского храма в Берлине. И там ему было дано пережить весь ужас войны. В своей книге «Город в огне» он пишет: «На город со зловещим гудением шли волнами тысячи бомбардировщиков. Ночью налетали англичане, днём — американцы... Зарево горевших домов и улиц смывало с лиц людей чувство всякой их собственной весомости и значимости... Это было огненное очищение людей».
Во время первых налётов, замечает архиепископ, немцы вели себя весело и непринуждённо. В бомбоубежища они спускались с музыкальными инструментами и бутылками выпивки. А потом менялись лица людей. Кто-то, лишившись имущества, с ненавистью проклинал вся и всех, и огонь пожаров претворялся для него в огонь гееннский. Но для многих открывалась иная истина — мы заботимся о земном, а Господь о спасении наших душ. Мы живём в «хижинах», которые однажды разрушатся (см 2 Кор. 5, 1.), и Господь, лишая нас земных подпорок, уготовляет душу для вечности.
В ночь с 22 на 23 ноября 1943 года у отца Иоанна, как и у многих его прихожан, сгорело жилище. И он рассказывал в проповеди о некоем человеке, но, похоже, лично о себе: «У одного человека сгорел дом. Его при этом не было. Когда он подошёл к своему дому, то увидел, что его дом горит и сгорает. Но он увидел не только дом. Он увидел, что большая свеча этого мира горит пред Лицем Божиим. И человек поднял своё лицо к небу и сказал: „Господи, прими свечу мою. Твоя от Твоих — Тебе!“ И — тихо стало на сердце человека». И далее: «Горят города бескрайних просторов земли, море огня поднимается к небу. Господи, да будет это свечой, Тебе возжжённой, в покаяние за беззакония наши».
Храм во дни огненного очищения был переполнен людьми. Двери церкви не закрывались ни днём, ни ночью: «Ворота её открывались уже настежь в иной мир», — пишет архиепископ Иоанн, подразумевая — «в вечность».
Идеи литовского олигарха
«Дьявол — обезьяна Бога», — писал священномученик Ириней Лионский, поясняя, что лукавый в силу творческого бессилия неспособен созидать своё, а потому искажает сотворённое Богом и старается пристроить возле церкви свою нечестивую «часовенку».