— Простите, но всё это похоже на зону, правда, без колючей проволоки, — возразила я Йонасу.
— А знаете, что страшнее зоны? — горько сказал он. — Это когда человек экономит на спичках и гробит жизнь ради вторых штанов. Правильно меня посадили, правильно. Таких сумасшедших надо сажать!
На том мы и расстались. Вернулась я в банкетный зал как раз к тому моменту, когда здесь, как во всяком приличном застолье, решали судьбы мира.
— У нас в центре России сёла без газа, а у вас к любой деревушке подведён газ. На чьи денежки, а? — наседал на парторга маститый писатель.
— Сами даёте, как тураки, — отбивался парторг. — Нет, турнее русских только мы, литовцы!
Закончились пререкания тем, что двое спорщиков обнялись и дружно исполнили международную русскую песню «Катюша».
* * *
С годами многое забывается. А недавно я снова вспомнила Йонаса, прочитав пророчество преподобного Серафима Вырицкого: «Придёт время, когда не гонения, а деньги и прелести мира сего отвратят людей от Бога, и погибнет куда больше душ, чем во времена открытого богоборчества».
Правда, мера богатства у каждого своя. По-настоящему богатых людей на планете не так много, и даже знаменитый список «Форбса» вполне исчерпаем. Основное население земли — люди среднего достатка. И однажды американские социологи провели эксперимент среди клерков среднего класса, подразделявшихся в свою очередь на клерков старших и младших. У старших были телефоны с особой кнопочкой-пупочкой, вешалки для одежды особенной формы и ещё какие-то специальные мелочи, позволяющие им чувствовать себя своего рода «генералами» среди серого офисного планктона. И вот приходят однажды старшие клерки на работу, а у них — обычные телефоны и вешалки, как у младших клерков. В деловом и материальном плане этих людей никак не утеснили, но с них, если так можно выразиться, сорвали погоны офисного генералитета. Кому-то стало дурно, кто- то в панике пил валерьянку, а одного клерка в тяжёлом состоянии увезли в реанимацию.
В том-то, вероятно, и заключается главная трагедия богоборчества, что здесь ничтожное превращается в великое, и люди веруют в значимость престижной тряпки, телефона с особой пупочкой или такой вешалки, какой у «серых» людей нет. И ради какой же ерунды гробится жизнь?!
Убедительная просьба
Проводила мама сына на учёбу в семинарию. Молится о нём, любит, тоскует и говорит о своём одиночестве так:
— Сегодня зашла в комнату сына, а разбросанных вещей там уже нет.
Помолчала и снова вздохнула:
— Как же грустно, когда в доме идеальный порядок!
Стоим мы с этой мамой на остановке, ждём маршрутку. А рядом две женщины говорят о своих домашних:
— За мужиками — сплошная уборка! Вот мой балбес, шестнадцать лет парню, а до сих пор бросает свои вещи где ни попадя.
Мой муж ещё хуже. Так расшвыряет свои носки, что их потом парами не соберёшь.
Убедительная просьба, — обратилась к ним мама семинариста, — не ругайте своих сыновей и мужей. Хуже, поверьте, тот идеальный порядок, когда вещи разбрасывать некому.
«Счастливый таксист»
Везу из больницы в монастырь знакомого иеромонаха, а молоденький таксист радуется, словно дитя:
— Вот мне свезло — батюшку везу! А я ведь, батюшка, дважды верующий.
— Это как?
— А так. Одна моя бабушка, русская, крестила меня в честь Александра Невского. Сашка я, Александр. А другая бабушка, татарка, позвала муллу, сделали мне обрезание и всё, что положено по мусульманскои вере. Теперь куда ни приду — везде свой! Я счастливый человек, правда?
Договорить не получилось, мы уже приехали. Но позже батюшка не раз рассказывал мне истории под кодовым названием «счастливый таксист»:
— Пришёл ко мне на исповедь бизнесмен и говорит: «Сегодня по гороскопу мне надо причаститься. Я по таким важным вопросам всегда с гороскопом сверяюсь». — «А какой вы веры?» — спрашиваю. — «Православной». — «Нет, — говорю, — вы „счастливый таксист“!» И сколько же таких «счастливчиков» на земле! Вот недавно друзья уговорили меня почитать Улицкую: дескать, звезда мировой величины, лауреат Всероссийской премии, о Православии пишет. Начал я читать и ахнул — да это же просто «счастливая таксистка», и такая всеядная, что для всех и повсюду «своя»! Читал я и вспоминал историю про ту старушку, что у иконы Страшного Суда ставила две свечи: одну — Христу, другую — дьяволу, чтобы на всякий случай задобрить и его. Но старушка всё-таки малограмотная. А тут образованный человек и властитель дум. Как так?
«Кира, вернись!»
Кира — это сама элегантность. Одевается в лучших бутиках Европы, следующих традициям той высокой моды, что не допускает ничего кричащего, вульгарного и бьющего по глазам. Всё очень скромно, очень дорого и изысканно. А в Европу Кира ездит, как к себе домой, потому что папа у неё «шпион», то есть дипломат, и к тому же благородных дворянских кровей.
В Кире чувствуется дворянская выучка: прямая спинка, прекрасная чистая русская речь без новомодного сленга. А главное, та особого рода воспитанность, когда в ситуациях, где люди взрываются и кричат, Кира царственно спокойна. Помню, на именинах у Киры собрались её подружки с филфака, читающие английские книги в подлиннике, а Сервантеса — на испанском. Поздравить именинницу зашёл сосед, поэт-песенник Витя, известный своей способностью регулярно жениться на блондинках из той серии, когда одна блондинка спрашивает другую: «Как правильно пишется — Иран или Ирак?» В общем, поднял Витя тост в честь прекрасных дам и вдруг начал хамить:
— Ненавижу умных баб! И как с вами, умными, мужикам-то живётся?
— А как тебе, Витенька, живётся с неумными? — ласково спросила именинница.
Тут Витя густо покраснел, потому что его любимые жёны были настолько вульгарны, что поэт втайне стыдился их.
А ещё Кира — прекрасная рассказчица. Вот мы едем с ней из Москвы в Оптину пустынь, и Кира рассказывает мне истории, известные ей от бабушек: как в старину отмечали Рождество и Пасху, а на именины съезжалось множество гостей. Не день рождения, как сейчас, а именины считались тогда главным праздником, потому что люди благоговели перед своими Небесными покровителями, воздавая им славу и честь.
Дорога долгая, слишком долгая. Из-за ремонта моста через Оку прямые рейсы на Козельск отменили, и мы добираемся до монастыря кружным путём, пересаживаясь с автобуса на автобус.
— Хочу купить дом возле Оптиной пустыни, — говорит Кира. — У нас, у дворян, Православие в крови, но без той самой шарахнутости новоначальных.
«Шарахнутость» — это про меня. Кира, посмеиваясь, вспоминает, как после крещения я чистила свою домашнюю библиотеку. Стеллажи до потолка, сотни сотен книг, а авторов, возлюбивших Христа, — единицы. Как раз в ту пору я прочла у преподобного Иоанна Мосха сказание о праведном старце Кириаке. Однажды к келье аввы Кириака пришла Пресвятая Богородица, но отказалась войти внутрь, сказав, что в келье находится Её враг. Оказалось, что некий посетитель оставил в келье подвижника еретическую книгу.
Помню, как под впечатлением от этого сказания я хотела избавиться даже от моего любимого поэта Афанасия Фета, прослышав, что он покончил жизнь самоубийством. Слава Богу, что это не так: Фет умер от разрыва сердца, когда бежал в свой кабинет за пистолетом, решив застрелиться. Не добежал. Видно, помиловал Бог.
И всё же Кира не зря говорит про «шарахну- тость». Вот и сейчас я некрасиво «шарахаюсь», когда Кира достаёт из сумки и предлагает мне почитать в дороге книгу известного оккультиста.
У меня с этим автором, признаюсь, роман, — сообщает Кира. — Представляешь, человек жил в буддийском монастыре, великолепно знает Блаватскую и Рерихов, а на его лекциях зал всегда битком. Вот вернёмся из монастыря и вместе сходим на лекцию. Договорились?
— Нет.
— Что, боишься меня, б.? — басит и матерится Кира.
— Кира, не пойму, это ты сказала?
— Сама не пойму: я или не я?
Кира меняется. И чем ближе к Оптиной, тем заметнее перемены. В час ночи наконец-то добираемся до Оптиной. Монастырь уже рядом, надо только пройти через лес. А в лесу начинается ужас. Кира рычит, как зверь, и матерится так, что от этих жутких слов уже мороз по коже.
— Кира, милая моя, не надо!
Но уговаривать бесполезно. Это уже не Кира. Даже лицо другое: уродливое, страшное, странное. Лицо дёргается в нервном тике и бугрится шишками так, будто под кожей бегает зверь.
— Ненавижу монахов! — гнусаво воет некто в образе Киры. — Ненавижу, убью, сожгу!
И в криках — такая обжигающая ненависть, что, кажется, вспыхнет пожаром лес.
В два часа ночи засыпаем в монастырской гостинице, а в пять утра нас будят на полунощницу. Ни в гостинице, ни в монастыре Киры нет. Наконец нахожу Киру возле уличного канализационного люка. Шофёр ассенизаторской машины открывает люк, опуская туда шланг. А Кира отталкивает его от люка и, сунув водителю пачку долларов, истошно визжит:
— Вези меня отсюда! Гони! Скорей!
Ассенизатор, ахнув, смотрит на доллары — таких денег ему за год не заработать. И ассенизаторская машина вместе с Кирой мчится прочь от монастыря, волоча за собой неубранный шланг.
— Кира, вернись! — кричу я беспомощно и растерянно смотрю вслед.
— Нашла чему удивляться! — сказал мне потом знакомый монах, когда я рассказала ему о Кире. — Помнишь, как папа инока М. не мог войти в храм?
Как не помнить? Известная была история: родители инока М. часто приезжали в Оптину на своём стареньком «москвиче». Сергей Иванович, отец, довозил до ворот монастыря маму инока и тут же, как ошпаренный, мчался прочь. Он не то что в храм — в монастырь не мог зайти.
С тех пор прошли годы. Инок М. теперь иеродиакон, его мама — монахиня, а Сергей Иванович смиренно молится в церкви. Однажды я спросила его, почему он прежде не мог войти в храм.
— А доверяете ли вы, — ответил он вопросом на вопрос, — словам апостола Петра: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить»? Раньше я едко высмеивал людей, уверенных в существовании духов злобы поднебесной. Откуда, думаю, такое мракобесие, и это в наш просвещённый век? А лев рыкающий — реальность. Однажды он дохнул мне в лицо таким зловонием преисподней! Простите, не хочу вспоминать об этом, и монахи советуют: «Не оглядывайся назад».