Мысль о брошенном без присмотра доме тревожила Сашу, и он уговаривал меня поехать туда летом: «Места там райские, сама увидишь!» Уговорил. И я поселилась почти в раю. Сашин дом стоял на возвышенности на краю деревни, и отсюда открывался величественный вид на бескрайние леса, уходившие, казалось, уже в синь неба. А в лесах было такое изобилие малины, черники, брусники, клюквы, что бери сколько хочешь и сколько унесёшь. Правда, про грибы мне в деревне сказали: «Грибов нынче нет — одни лисички». Лисичками здесь пренебрегали, брали только белые и рыжики. Да и какой интерес искать грибы, радуясь находке, если лисичками так густо устланы просеки, что ногу негде поставить? Идёшь — и грибы хрупают под сапогами.
Даже звери в этом безлюдном краю были непуганые. На рассвете дорогу неспешно переходили кабаны. На краю деревни мышковала лиса с лисятами. А по ночам в огороде резвились зайцы и грызли морковку.
Всё бы хорошо, но уже в первую ночь я в ужасе сбежала из дома из-за жуткого нашествия крыс. Крысы были жёлто-серые, огромные, жирные. Они гремели сковородками и опрокидывали кастрюли.
Швырнёшь в них поленом — ничего не боятся и, злобно щерясь, бросаются на тебя. В общем, неделю после этого я ночевала у соседки-фельдшерицы, пугавшей меня рассказами о том, как у одной новорождённой девочки крыса отгрызла щёку, и та осталась изуродованной на всю жизнь; как у них в больнице кому-то ампутировали ступню, потому что после укуса крысы ступня стала гнить. А ещё крысы разносят чуму и прочую заразу. Короче, через неделю я собрала вещи и зашла попрощаться с моей новой деревенской подружкой бабой Дуней.
— Ты что, как безбожница, жизни боишься? — насмешливо спросила баба Дуня и процитировала Псалтирь: — «Тамо убояшеся страха, идеже не бе страх». Крыс она испугалась! А кошки на что? Возьми себе мою Мурку. Только с котёнком бери, иначе сбежит.
Больше у фельдшерицы я не ночевала. Появилась в доме Мурка и извела крыс.
Позже, уже в Оптиной пустыни, ветеринар осмотрел мою Мурку с её потомством и сказал уважительно:
— Да, редкая порода — крысоловы. А сейчас из четырёх кошек ловит мышей только одна. Испортили их люди, избаловали, и превратился в дармоедов кошачий род.
Признаться, я тоже баловала Мурку, и однажды баба Дуня сказала:
— Когда будешь уезжать в Москву, позови Петьку-кошкодава, пусть удавит Мурку.
— За что?
— За то! Ты вон курочку сваришь и угощаешь кошку. Барыней стала теперь Мурка. Уже порченая она!
А далее последовал рассказ о деревенском коте Мурзике, которого выпросила у кого-то на лето москвичка-дачница. А после её отъезда кот, как выразилась баба Дуня, охамел: стал воровать по домам продукты, а главное, так полюбил курятину, что охотился теперь на цыплят.
— У меня трёх цыплят сожрал, ворюга, а у Марковны всех извёл, — повествовала рассказчица. — Всей деревней подлеца ловили, пока Петь- ка-кошкодав не казнил его.
Позже, уже в другой деревне, я столкнулась с тем же неписаным правилом: если кот засматривался на птичек и цыплят, его сначала наказывали, а за кражу цыплят — казнили. Правда, однажды сердобольные люди спасли от казни такого кота. Увезли его на дачу к знакомым, и в дачном посёлке началось бедствие: были там прежде цыплята, да сплыли, став добычей помилованного кота.
Словом, в отличие от меня баба Дуня кормила Мурку скудно. Нальёт ей в миску молочка и скажет строго: «Что — мяса хочешь? Вон твоё мясо по сараям бегает». А однажды я увидела, как Мурка рыбачит. Сидит, замерев, у кромки озера. И вдруг цап — и закогтила лапой плотвичку. Поймала несколько рыбок и, обернувшись к кустам, нежно мурлыкнула. Тут же из зарослей выскочил котёнок, и мама с котёнком захрустели рыбкой.
«Кошка — это единственный домашний дикий зверь», — вычитала я однажды в английской книжке. И хотя баба Дуня английских книг не читала, но разделяла мнение англичан. Конечно, рассуждала она, кошка привыкла к человеку, но она — зверёк и часть той дикой природы, где зверь добывает пропитание сам. А если кошка не умеет охотиться и клянчит еду у людей, она уже порченая, ущербная, а от беспорядка в природе и людям ущерб.
Так в суровых условиях Севера воспитывали крысоловов — отважный и грозный кошачий спецназ.
Новая жизнь, где сытно кормят, повергла Мурку в такое изумление, что она пыталась хоть как- то отблагодарить. То принесёт для меня плотвичку с озера, то притащит окровавленный кусок крысы и положит эту гадость к моим ногам. Однажды я купалась в озере и отплыла уже далеко от берега, когда к озеру с воплем примчалась Мурка и бросилась в воду следом за мной. Я была для неё, догадалась я позже, Большим Котёнком. Глупым, конечно, — ну какая разумная кошка полезет в эту омерзительно мокрую воду? Но нет предела материнской жертвенности, и жизни не жалко, если Котёнка надо спасать.
Вот ещё случай. Выглянула на рассвете в окно и увидела, как Мурка преследует зайца-русака, пробравшегося на огород за морковкой. Русак был намного крупнее Мурки, а задние лапы такие мощные, что ударит с размаху — и кошке конец. Но в битвах побеждает не сила, а смелость, и кошка грозно преследовала зайца.
Чужаков в мои владения Мурка не допускала, а в итоге получилось вот что. Просыпаюсь среди ночи от неистовых криков и глазам своим не верю — по огороду мечутся охотники с карабинами. А Мурка с победоносно-гнусавым воем вцепилась в шевелюру самого толстого охотника и яростно выдирает клочья волос. Хорошо, что пострадавший оказался человеком необидчивым, хотя был чиновником высокого ранга, приехавшим в наши края из Москвы, чтобы, как говорили в те годы, «дать ОВЦУ», то есть Особо Важные Ценные Указания. Добра от таких визитов не ждали, а потому решено было отвести беду старинным способом — устроить для гостя охоту на кабанов, а там, как водится, напоить.
Руководить столь ответственным мероприятием поручили учёному егерю с академическим дипломом, великолепно знавшему охоту по книжкам, а лесные угодья — по слухам. И егерь-академик без тени сомнения привёл охотников на мой огород. Пришлось привечать незваных гостей, и два дня изба гудела от пьяных тостов и песен. А московский гость так разошёлся, что лихо танцевал «барыню» с местными дамами и в умилении восклицал: «Народ меня любит!» Народ, конечно, вежливо хвалил танцора, но при этом излагал свои нужды: автобусы в нашу глухомань не ходят, «скорая помощь» на вызовы не приезжает. И главное, нет сахара — ни чайку от души попить, ни вареньица сварить. Любимец народа тут же схватился за телефон и закричал в трубку: «Я покажу вам кузькину мать!» Что тут началось! Приехали сразу две «скорые помощи» и перемеряли всем давление. А потом завезли столько сахара, что его раскупали уже мешками.
Про автобусное сообщение гость сказал пренебрежительно, что автобусы — транспорт прошлого, и надо прорыть к деревне метро. Он даже торжественно предложил выпить за... За что, мы не поняли, потому что гость уснул на полуслове и был с почётом перенесён в машину. В общем, метро к нам не прорыли. А всё почему? Пить надо меньше, господа.
Мурка, поймавшая в огороде чиновника, стала в то лето местной знаменитостью. Нас даже провожали в Москву с наказом: пусть Мурка отловит в столице президента. Причёску портить не обязательно, но про нужды людей рассказать.
— Хоть бы кто из властей постыдился, что нашу церковь разрушили, — сказала баба Дуня. — А как мне без батюшки помирать?
От единственной на всю округу церкви остался лишь остов, поросший берёзками. Между тем раба Божия Евдокия готовилась к смерти. И готовилась так основательно, что заказала знакомому плотнику в городе крест на могилу и гроб. Родные — в слёзы: «Мама, это же дикость какая-то!»
— Так мы же бессмертные и никогда не умрём! — насмешливо отвечала упрямая старуха. — А в Псалтири что сказано? «Изыдет человек на дело своё и деланье своё до вечера». Я в восемьдесят два года в последний раз на покос ходила, и с тех пор не стало делов. Отработалась я — вечер уже.
По крестьянским понятиям праздность была для неё равносильна смерти. А умерла баба Дуня так. Ничем не болела, но вдруг почуяла что-то.
Велела внуку-шофёру отвезти её в городскую больницу, а оттуда сразу отправилась в храм. Там она исповедалась, причастилась, а через день в той же церкви отпели её. Родные дивились, как же всё предусмотрено: и гроб готов, и крест на могилу. Даже место на кладбище давным-давно куплено, чтобы упокоиться возле родни. И ушла в последний путь мудрая бабушка, не обременяя никого.
Много лет спустя умерла моя уже старенькая кошка Мурка. Ветеринар сказал, что от старости не лечат, и бесполезно мучить кошку уколами. А Мурка, уже неделю лежавшая недвижимо, вдруг поднялась и ушла в лес. Шла и всё оглядывалась на меня — прощалась. Говорят, что точно так же, в одиночку, умирают слоны и перед смертью уходят куда-то в заросли, чтобы скрыть от живых свою боль.
Есть достоинство жизни и достоинство смерти.
* * *
После Мурки осталось многочисленное потомство, которое регулярно пополняли Муркины дочки — кошки Муся и Маня. Мои наивные надежды, что люди разберут котят-крысоловов, увы, не оправдались. Взяли только одного котёнка. И дом постепенно превращался в кошкодром.
Моя мама в ту пору уже не вставала с постели, и котята по-своему утешали её. Забирались на постель и грели, мурлыча, её больные ноги. Мама даже уверяла, что кошки «лечат». Потом один такой «лекарь» помочился на матрас, а следом ринулись загаживать постель и остальные. Мы меняли и выбрасывали матрасы, воевали с котятами, но они с каким-то неистовством устремлялись метить постель. И однажды терпение лопнуло. Слава Богу, что выручил батюшка и отвёз эту кошачью свору за сорок километров от дома — на дальнее подсобное хозяйство монастыря. А через две недели с подсобки вернулась Муська. Поскреблась на рассвете в окно — вся в репьях, истощённая и так шумно дышит, будто сорок километров бежала бегом. А Муська бросилась ко мне с такой радостью, что я устыдилась: нельзя выгонять кошку из дома, где она родилась и выросла.