Алёша был мне как сын, и я чувствовала сердцем — Алёша в опасности.
Он действительно умирал в те июньские дни. Много позже, когда Алёша вышел из больницы и мог уже разговаривать, он рассказал нам, почему уехал из дома. Оказывается, его отчислили из института, потому что после зимней сессии он долго болел и пропустил много лекций. Алёша учился тогда на платном отделении института, и его замучила совесть — родители тянутся из последних сил и отказывают себе во многом, чтобы сын получил высшее образование, а он их так подвёл. И тут ему попалось на глаза объявление в газете, что в Екатеринбурге приглашают на работу молодых людей и обещают высокие заработки. Вот и решил он уехать на заработки, а уже из Екатеринбурга позвонить родным.
В Екатеринбург наш Алёша приехал ночью и заночевал на автовокзале. В зале ожидания было жарко, и он снял с себя куртку и свитер, оставшись в одной футболке. А наутро обнаружил — украли всё: куртку, свитер, сумку с документами, с деньгами и со всеми вещами. Обратился мой племянник в милицию, а там объяснили, что без документов его нигде на работу не возьмут, а вот задержать, как бродягу, могут. Так что выход один — возвращаться домой. И поехал наш Алёша домой — в одной футболке, без копейки денег и пересаживаясь «зайцем» с электрички на электричку.
В мае у нас на Урале ещё холодно, даже снег местами лежит. И без тёплых вещей Алексей простудился и заболел. К сожалению, он и дома болеет так, что при высокой температуре впадает в беспамятство и не может говорить. И его, безбилетного пассажира, милиционеры и контролёры принимали за наркомана — глаза мутные, больные, говорить не может и дрожит, как наркоман в ломке. Алёша потом даже не мог вспомнить, сколько раз его забирали в милицию или вышвыривали из электрички на снег. Смутно помнит — его били, и он стал бояться людей. Прятался ночами в пустых вагонах, а утром по шпалам шёл домой. Две недели он ничего не ел — просить стеснялся, а своровать бы не смог. Добирался он в Челябинск уже «на автопилоте» и, теряя сознание, старался запомнить — в каком направлении идти к дому.
В эти страшные дни вся наша семья молилась за Алёшу. В Челябинск прилетела мама Алёши, к сожалению, не крестившая сына в детстве, да и церкви в их местах в ту пору не было. И когда я передала ей слова нашего старца схиархимандрита Илия — пусть сразу же окрестит Алёшу, когда он вернётся домой, — то мама не только обещала всё исполнить, но и сама теперь не выходила из церкви.
О дальнейшем мне рассказывала сестра. Вернулись они однажды домой из церкви и увидели в прихожей кроссовки Алёши. Парень он был аккуратный и, возвращаясь домой, всегда снимал обувь. Обыскали всю квартиру — нет нигде Алёши. А он уже настолько боялся людей, что спрятался в шкафу и лежал там без сознания в позе эмбриона. Когда приехала «скорая», то врач, осмотрев уже холодеющего Алёшу, сказал: «Ещё бы три-четыре часа, и никто бы не вернул его с того света».
Алёша, действительно, вернулся к жизни почти с того света. И когда его выписали из больницы, то поехали из клиники не домой, а сразу в церковь, где и крестили раба Божьего Алексея.
Алёша вернулся домой 9 июня — это день памяти праведного Иоанна Русского и день Ангела Оптинского инока-мученика Ферапонта. Я чувствовала участие убиенных Оптинских братьев в судьбе Алёши, и хотелось как-то запечатлеть этот день. К сожалению, у нас в Калуге тогда не было ни одной иконы праведного Иоанна Русского, и многие мало знали о нём. И тогда по благословению протоиерея Андрея Богомолова я стала собирать деньги на икону. Везу куда-нибудь экскурсию и по дороге в автобусе рассказываю об этом удивительном святом. А люди так охотно и с любовью жертвовали деньги, что вскоре в Покровском соборе Калуги появилась икона праведного Иоанна Русского. Для меня эта икона не только дань любви к великому святому, но ещё и память о том, как по молитвам Оптинских новомучеников был спасён мой племянник Алёша.
Рассказывает жена бизнесмена из Брянской области, попросившая не называть её имя в печати:
— Я вышла замуж по любви, а вскоре обнаружила, что мой муж не просто атеист, но атеист беспощадный и яростный. И стоило ему обнаружить, что кто-то из его подчинённых ходит в церковь и молится Богу, как он немедленно увольнял такого человека с работы. Городок у нас маленький, с работой трудно, и найти себе место с приличной зарплатой нигде, кроме как на предприятиях мужа, практически невозможно.
Вот и жили мы, как некогда христиане в катакомбах, молились тайком и скрывали свою веру от ока «хозяина». Я прятала свои иконки и молитвослов в шкафу под бельём, а духовную литературу не смела дома держать и хранила её у православной подруги, работавшей на фабрике мужа.
Однажды муж собрался ехать в область по делам, предупредив меня, что вернётся лишь завтра. А тут как раз звонит моя подруга и говорит, что ей дали почитать книгу «Пасха красная» о трёх Оптинских братьях, убитых на Пасху. И так интересно про книгу рассказывает, что мне тоже захотелось её прочитать.
― Приходи, — прошу, — ко мне с книжкой. Вместе почитаем, а муж сегодня не вернётся домой.
В общем, как говорил позже мой муж, кот из дома — мыши в пляс. Достала я из шкафа свои иконки, помолились мы с подругой и только начали было читать «Пасху красную», как внезапно вернулся муж. Не знаю, по какой причине, но поездка сорвалась, и муж, что называется, поймал нас с поличным. Я, как человек тренированный, мигом спрятала иконы. А подруга заметалась с книжкой и не знает, куда её девать. Наконец положила книгу на холодильник и бегом в дверь. А муж схватил «Пасху красную» и кричит ей вслед:
― Так вот кто мою жену с толку сбивает! Завтра же вылетишь за это с работы!
На меня он даже взглянуть побрезговал. Хлопнул дверью и ушёл в кухню.
Всю ночь в кухне горел свет, а я не могла уснуть. Вспоминала, как верующая женщина, уволенная мужем, кричала мне, что я живу с «антихристом». И почему не подаю на развод? Правда, батюшка не благословлял разводиться и говорил, что неверующий муж верующей женой освящается. Да и что скрывать? Я любила мужа, а он очень любил меня и детей. Многие, наконец, уважали мужа, говоря, что вокруг разруха, а у него производство поставлено крепко. И всё же в ту ночь я твёрдо решила — уйду от мужа, если он выгонит подругу с фабрики. А ей без работы никак нельзя — растит без мужа двоих детей, а ещё содержит стариков-родителей.
Всю ночь я сочиняла в уме «ультиматум» и только на рассвете решилась войти в кухню. Смотрю, а мой муж уже дочитывает «Пасху красную» и заливается слезами.
— Поклонись, — говорит, — в ноги своей подруге за то, что принесла эту книгу в наш дом. Собирайся, прошу, поедем в монастырь к твоему батюшке. Я хочу креститься сегодня же.
Так состоялось обращение моего мужа. А сразу после крещения муж дал нам с подругой свою машину с водителем и отправил в Оптину пустынь — отвезти пожертвования в монастырь и поклониться с благодарностью могилам Оптинских мучеников.
ЧАСТЬ 2«Поминайте наставников ваших»
Странное послушание
Сразу после того, как я крестилась, уехали мы с сыном на Великий пост в Псково-Печерский монастырь и сняли комнату у вдовца-эстонца. Отношения с хозяином были чудесные. Смущало лишь вот что — на фронтоне дома по прибалтийскому обычаю красовался змей, а на барельефах резных кроватей, на вензелях буфета, на керамической посуде и даже на дверцах печи кокетливо изгибали хвосты те самые рогатые обитатели преисподней, которых в народе зовут нечистыми.
Интерьер в стиле ада, разумеется, не был новостью. В те советские времена мы ещё не ездили отдыхать в Турцию. Нашей Турцией была Прибалтика — страна почти заграничных свобод. И то, что в омуте свободы черти водятся, знал отлично любой отпускник.
Найти другое жильё не получалось, а сон в интерьере свободы пропал. Ну каково это — проснуться ночью и увидеть столько рогатых рож?! И однажды, с трудом дождавшись рассвета, мы отправились за билетами на вокзал, отослав со знакомыми записку старцу Адриану (Кирсанову), что, мол, вынуждены уезжать.
Ответ от старца пришёл быстро. И едва мы вернулись с вокзала, как за нами приехал на машине будущий священник отец Игорь, а тогда ещё просто Игорь, и сказал, что батюшка благословил перевезти нас в его дом, а билеты велел сдать. Так мы поселились в доме Игоря, состоявшем из двух половин с отдельными входами. В меньшей половине жил Игорь с семьёй, а большую половину, состоявшую из двух просторных залов, хозяева предоставили нам, отказавшись взять хоть копейку. Это были именно залы, в которых прежний владелец дома, немец, говорят, устраивал «ассамблеи» и музыкальные вечера. Специально обращаю внимание на избыточные просторы дарованного нам жилья, ибо с ними-то и связана следующая история. Попросила я архимандрита Адриана, ещё игумена в ту пору, дать мне послушание, а старец с неожиданной горячностью сказал: «Вот тебе послушание на Великий пост — никого не пускай к себе. Христом Богом умоляю, умри, а не пускай!»
Не послушание, а недоразумение — хозяева к нам не заглядывали, и на постой не просился никто. Так в блаженном уединении среди лесов проходил тот Великий пост.
Дом Игоря был расположен в очень красивом месте — на опушке величественного соснового бора и уже за пределами Печор. Дальше шла речка, а через речку — мост, за которым начиналась Эстония. Граница тогда существовала лишь на бумаге, и
эстонцев забавляла чисто советская манера охранять эту мифическую границу: то есть у моста стоял милиционер и лузгал семечки. Перед Пасхой к нему присоединились двое автоматчиков в камуфляже, и теперь они грызли семечки уже втроём. А к шести вечера то ли семечки кончались, то ли рабочий день, но они садились в машину и уезжали.
К концу Великого поста уединение уже приелось, тем более что за стеной у Игоря шла интересная жизнь. Приезжали с ночёвкой паломники с Афона, из Петербурга, из Киева, и молодёжь дискутировала о зилотах, об униатах, о... впрочем, о чём они дискутировали, не знаю. Меня туда не приглашали, и я тупо несла послушание собаки на сене, охраняя пустынные залы, куда не велено никого пускать.