И Кирилл разметал всех, вырвав тело из рук друзей и прижав к себе.
Увидев её лицо и вглядевшись в глаза – он взвыл. Уже по-настоящему, не раненным волком, а зверем, взывающим к небесам о смерти врага, истребившего его семью. Он шептал имя любимой, гладил лицо и волосы, но ничто не могло изменить свершившегося – Майя превратилась в куклу, лишённую разума. То, чем её напичкали в притоне, выжгло разум, волю, душу, всё то, что было Майей. Осталось лишь тело, оболочка с набором базовых инстинктов, реагирующая лишь на возбуждение.
Когда выволокли хозяина местного великолепия, Кайзер уже не плакал.
Он превратился в кусок льда.
Поймав чёрный взгляд, пузанчик заверещал, ощутив, что перед ним – сама смерть. И что пощады просить не имеет смысла. Но он всё же попытался. Захлёбываясь от животного страха, от нежелания умирать, желая ублажить, вымолить хоть какую-то жизнь, он выболтал всё, что знал о Лариске, предлагая всё, что имел.
Его выслушали. Новые указания, новый адрес… Кирилл уже знал, чем закончится его месть. За Лариской уехали друзья, обещая привезти в целости и сохранности, и к их возвращению уже всё должно быть готово.
Когда они уезжали на условленное место, выпотрошив виллу снизу доверху, пузан уже успокоился и притих в багажнике джипа, решив, что сумел купить прощение. Медленно разгорающееся позади зарево он не увидел.
Кайзер знал куда ехать, поляну среди зарослей в районе детдома он нашёл давным-давно, когда бродил по лесу, собирая землянику для малышни.
Она поразила его какой-то безжизненностью и мёртвенной тишиной – вокруг не пели и не летали птицы, словно место было проклято, неся в себе что-то нездоровое. Он не забыл дорогу туда, поляна потом снилась ему, не раз, часто превращаясь в открывающийся глаз, наполненный мутью и не имеющий зрачка. И этот глаз искал Кирилла, желая увидеть его и превратить во что-то. После этих кошмаров он отходил очень долго.
Для задуманного место подходило как нельзя лучше. Кайзер сидел у машины и отрешенно наблюдал, как друзья выполняют то, о чем их попросил вожак.
Он бережно сжимал в объятиях безжизненное тело Майи, не реагирующей уже ни на что. Некогда живая, девочка-Весна превратилась в тряпичную куклу.
Душу Кайзера раздирала боль. Он не хотел жить без неё, но вначале нужно довершить начатое. То, в чём поклялся, самонадеянно решив, что угрозы хватит для предотвращения случившегося. Какой же он был дурак. Но, это всё позади, впереди – воздаяние.
Когда натужно воя движком, на полянку вползла машина с Лариской на борту, все приготовления уже завершились. Друзья уже поняли, что задумал Кирилл. Они не знали лишь одного, что он не собирается переживать свою женщину. Ту, которую не смог уберечь.
Директриса вывалилась из машины мешком, похоже, ей хорошо помяли бока при «изъятии» и пока везли. Она со стоном распрямилась, и увидела Кирилла.
Глаза её испуганно расширились, хотя, казалось бы, уже и некуда. Взгляд метался с лица Кайзера на безвольную фигурку девушки, которую он прижимал к себе, как грудного ребёнка. На то, что возвышалось на краю поляны, на беззвучно воющего от страха лысого извращенца, валяющегося возле машин. На угрюмые, полные решимости, лица детдомовцев. На кровь, пятна которой украшали одеяния многих. И поняла, что – всё, здесь конец её пути, возврата уже не будет.
Крыска что-то верещала, умоляя, но он не слышал. В голове звучал вальс, тот, последний. И с каждым аккордом, он прижимал Майю к себе всё крепче и крепче, крепче… крепче. И когда взвилось крещендо, Майя обмякла. Он не стыдился слёз, они стекали по его лицу крупными каплями. Он не просто не замечал их, потому что уже был мыслями далеко отсюда, там, куда только что ушла Майя.
Грай понял, что происходит, слишком поздно. Дёрнулся к товарищу, но увидел, как безвольно обвисла тонкая рука. И взвыл зверем, не таясь, понимая, что всё тщетно, что ничто уже не вернёт любимую, пусть и выбравшую другого. И принимая выбор друга – тяжёлый, но верный, который мог сделать только он.
Сергей не знал, хватило бы у него сил на такое, возможно – нет.
Услышав звериный стон Грая, поняли и остальные. И потерянно наблюдали, как заливает смертельная бледность ту, что любила и была любима.
Лариска метнулась к лесу, решив использовать этот момент их единения, но голос Кайзера подсёк её, как выстрел.
– Отсюда нет выхода, можешь бежать, если хочешь. – Слова выкатывались из окаменевших губ тяжёлыми кирпичами.
Он даже не смотрел ей вслед. Зачем? Ведь выхода нет на самом деле, пусть бегает, если хочет, последнее желание есть у всех.
Кайзер поднялся, бережно удерживая тело Майи на руках. И пошёл к дальнему краю поляны, туда, где в небо устремилась сложенная из досок и дров усечённая пирамида. Его не удивило, где друзья смогли за такой короткий промежуток отыскать столько дерева – он попросил и они сделали. Таковы правила.
Шаг за шагом ему становилось всё легче и легче – конец пути близок, осталось всего пять. четыре. три., два…шаг. Он возложил тело на площадку сверху кострища и замер. Лицо Майи разгладилось, закрытые глаза, казалось, вот-вот, распахнутся, и снова обдадут его волной любви. Но он знал, что она уже не здесь. Часть её души осталась с ним, вырвавшись из умершего тела, предавшего поневоле. Часть – ушла к другим берегам. И его задача – соединить эти части, добавив к ним и свою душу.
– Сюда их. – Кайзер кивнул на любителя горяченького, и на Лариску. Та уже не бежала никуда, поняв тщетность всех попыток. Заросли словно ополчились против неё, выставляя на пути шипастый частокол веток, сквозь который невозможно проникнуть даже в отчаянной попытке выжить. Какая-то сила сплетала их в непроходимую стену, и лишь Кирилл знал – какая.
– Да, сюда. Обоих. Пусть смотрят. Серёж… – он посмотрел в глаза другу, словно заклиная и прося безмолвно. – Разберёшься с ними, хорошо? А мне пора.
Из руки у него вырвался огонёк, «Зиппо» никогда не подводила – не подвела и сейчас, брошенная к ногам Майи. Щедро политая керосином древесина весело вспыхнула, вздымаясь к небесам, и Кирилл бросился к огню. Там ждала она, он ясно видел зовущие глаза любимой.
Но ему не позволили. Грай словно чувствовал, не отходя от друга ни на шаг, присматривая и охраняя. В том числе – от него самого. И сейчас он удерживал Кирилла, призвав на помощь остальных. Вместе они смогли повалить Кирилла на землю, но и там он бился разъярённым зверем, одержимый лишь одной идеей – последовать за любимой. Лицо Кайзера исказилось от ярости. Он проклинал товарищей, посмевших не отпустить его в последний путь, к которому уже приготовился и раздал все долги.
– Кирилл, ты должен жить. Понимаешь? Ради неё, ради прошлого, всего что было. Кирилл, мать твою… – Сергей пытался достучаться до сознания друга, понимая всю тщетность своих усилий.
Он и сам поступил бы точно так же, в этом он не сомневался. Жить после того, как лишил дорогого человека, пусть и видимости, но жизни? Нет, это слишком тяжёлая ноша.
А Кайзер вдруг вздрогнул, затем затрясся всем телом и затих. Детдомовцы ослабили хватку – Кирилл лежал, свернувшись эмбрионом, с закатившимися глазами. Губы его шевелились, словно он разговаривал с кем-то, но Сергей не смог разобрать ни одного слова.
Рассудок Кайзера, помутившийся от ярости и осознания невозможности уйти за Майей, с каждым мигом таявшей в пылающем рядом костре, не выдержал.
Кошмар из снов обернулся явью, и он предстал перед выпуклой линзой мутной слизи, в которой не было зрачка. Вернее, был, но прятался где-то в глубине вязкой субстанции. И, прячась, разглядывал раздавленного Кирилла, который сейчас представлял собой один оголённый нерв, не способный ни защититься, ни что-либо ещё. Затем глаз моргнул, противно хлюпнув жижей. И вновь раскрылся, уже изменившись.
Кирилл смотрел в бездонный колодец тьмы, в котором что-то жило, клубилось быстрыми змеями, затягивая внутрь себя.
А потом пришёл Шёпот. Он проник прямо в сознание и сделал предложение. И расколотое Я того, что ещё недавно было Кириллом, согласилось.
Кайзер открыл глаза и перекатился на живот, затем упруго вскочил на ноги. От костра его отделяли друзья, но он больше не стремился в огонь. Нет, теперь огонь жил в нём самом.
– Вы мне должны. – Потрясённые детдомовцы разглядывали его лицо, на котором сияли омуты зелёного огня. – Вы… – Лучше бы он сплюнул, слова обжигали сильнее огня. – Вы забрали у меня смерть, и теперь должны мне жизнь. Старое правило крови, вы же знаете? Я больше не хочу умереть, я уже умер. Но я должен отомстить. Каждому. Всей этой швали, что наполняет мир. Всему миру, пусть он сгорит ярким пламенем.
Он обвёл всех своим жутким взглядом. И они ощутили, насколько тяжек его крест.
– Согласны ли вы помочь мне? Пойдёте ли за мной, верными друзьями? Заплатите ли вы за то, что не дали мне уйти, когда я хотел этого больше жизни?
Один за другим, они кивали, соглашаясь. Слова не шли из перехваченных изумлением глоток.
– Клянитесь. Клятвой крови, и знаком её будет вот это.
Кайзер оторвал рукав, затем кинулся к костру, приникая к огненному сгустку, что был какие-то мгновения назад телом Майи. И вынул из него цепь, с бляхой монеты, когда-то подаренной Розой, и переданной им Майе, на удачу и для оберега. Лариска почему-то не забрала это украшение, по-видимому сочтя, что так рабыня выглядит ещё привлекательнее.
Металл светился от жара, но не обжигал удерживающей руки.
Грай уже не удивлялся ничему – содеянное ими и так выходило за рамки человеческого.
– Это станет нашим знаком. Знаком того, что мы пережили, того, что защита для нас – только мы сами. И ничто нас не остановит. Вы согласны? Да? Тогда поддайте жару!
Кайзер указал на скорчившиеся рядом тела.
Увидев преобразившегося Кирилла, Лариска тихо завыла. Её клиент уже давно ушёл в страну грёз, обмочившись от ужаса, и пускал теперь слюни, и она сейчас завидовала его помешательству.
Их даже не связали, а бросили в огонь так, как есть. Всё равно они