Однако, оставив Прекрасных Школьниц успокаиваться, Кленский и Филонов почти бегом направились к реке.
— Всем оставаться на месте! — на бегу приказал Филонов.
На берегу Мутенки было пустынно. На траве валялись брошенные Прекрасными Школьницами щетки и тазики, пакеты с археологическими находками.
Некоторое время Кленский и Филонов стояли на берегу, безуспешно всматриваясь в просветы между деревьями и вслушиваясь в тишину, нарушаемую только щебетом птиц.
И вдруг эту идиллию явственно нарушил плеск воды…
Прекрасные Школьницы были правы: кто-то шел по руслу Мутенки!
— Вы кого-нибудь видите, Дамиан? — прошептал Кленский.
— Пока нет… А вы?
Неожиданно все стихло.
Кленский и Филонов постояли еще немного на берегу…
— Вроде никого!
— Ну, пожалуй, хватит сторожить…
— Да… Идемте отсюда.
— Взгляните! — вдруг потянул Кленского за рукав Филонов.
— Что это?!
— След!
Действительно, на мокром прибрежном песке ясно был виден след чьей-то ноги.
— Огромный какой… — прошептал Кленский. — Как тот, в палатке!
— О чем это вы?
— Ну, тогда, в той палатке, откуда Яша исчез… Или ушел! — Кленский испуганно огляделся по сторонам. — Тоже был такой след!
— Вот как?
— Может, опять шутки Саши Дерюгина? — с явной надеждой в голосе произнес Владислав Сергеевич. — Надо же — только мы немного успокоились…
— Да нет, Дерюгин сейчас в лагере. И все это время наш шутник находился там. У него, можно сказать, алиби. Нет, не успел бы он сюда добежать…
Дамиан наклонился и поднял что-то с травы.
— Что это? — поинтересовался он, протягивая журналисту плоскую глиняную пластину, похожую на печенье.
— Амулет… — Кленский повертел глиняную пластину в руках. — Девушки, наверное, обронили.
— Амулет?
— Это одна из наших находок. Амулет… Видите: на поверхности нанесены точки травинкой, в которых угадываются изображения. Это, например, птица.
— Птица?
— Бывают еще с головой быка или собаки…
— И что это значит?
— Видите ли… Люди бронзового века, населявшие Мширское городище, верили, что обжиг делает предмет священным. В общем, мы нашли уже здесь несколько таких амулетов. Возможно, их просто держали в руке, совершая ритуалы. Для удачи или напротив.
— Наоборот?
— Да.
— Интересно…
— Кроме того, некоторые археологи придерживаются точки зрения, что это «вместилище души».
— Так, значит… Вместилище души? — Дамиан довольно легкомысленно подкинул на ладони маленький глиняный амулет. — Вода становится мутной, луна кровавой… Невольно вспомнишь слова студента Тараса Левченко!
— Какие слова?
— Про идолопоклонников. Вы, кстати, этого разве не допускаете?
— Вот уж не знаю, про кого это Левченко толковал…
— Вам лучше знать, про кого. Что тут за игры такие…
— Какие?
— Может, тут у вас секта какая, служение культам? Это, вообще-то говоря, возможно?
— Возможно, возможно… — пробормотал Кленский. — Сами говорите, все возможно.
— Правда?
— Ну, не так прямолинейно, конечно…
— А как?
— Видите ли… — пробормотал Кленский. — В любом случае… Главное, не поддаваться чарам, как заметил тот же Тарас. Не играть в эти игры с истуканами, языческими богами и идолами.
— Даже если «он появился»?
— Кто появился?
— Идол, Владислав Сергеевич!
За деревьями послышался шорох.
Кленский и сыщик резко обернулись. И облегченно вздохнули.
С озабоченным видом из-за дерева показалась Китаева:
— Ну как, выяснили что-нибудь? Что так наших девочек разволновало?
— Увы… Никаких «существ, которые вследствие священных заклинаний вселились в искусственные изображения и живут в них»! — объяснил Дамиан. — Никого мы, дорогая Вера Максимовна, не обнаружили.
— Все-то вы шутите! — обиделась Китаева. — Ну ладно… Пойду, а то обед подгорит. — И она с оскорбленным видом удалилась.
— Да-а… — задумчиво протянул Дамиан, глядя ей вслед. — Мне кажется, если кто тут что и знает, так это наша вездесущая Вера Максимовна.
— Ну, что там? — встретили их обеспокоенно в лагере молодежь и Корридов.
— Ни-че-го… — Дамиан исподлобья взглянул на Прекрасных Школьниц и уселся за стол. — Плоды потревоженного ума и богатого воображения. И только.
— Как же так? — пробормотала Зина. — Как же — никого? Так и с ума сойти недолго.
— Ну уж… — довольно беспечно откликнулся Дамиан. — Погодите, не теряйте рассудка. Еще пригодится.
— Обед-то у нашей Веры Максимовны все-таки подгорел, — заметил Филонов, когда все наконец разошлись и за столом, кроме него, остался только Кленский.
— Подгорел? Правда? — рассеянно повторил журналист, отодвигая почти нетронутую еду.
— Скажите, Владислав Сергеевич… А что Корридов имел в виду, говоря: «Не очень-то верю во все эти страшные истории, связанные с мширскими идолами»? Что это вообще значит, «страшные истории»?
— Страшные истории? — задумчиво повторил Владислав Сергеевич. — И вы, Дамиан, хотите знать, что он имел в виду?
— Хочу.
— Конечно, я мог бы кое-что вам рассказать…
— Так рассказывайте! Что за истории?
— Прямо сейчас?
— Да, конечно. Зачем тянуть и рассказывать страшные истории на ночь глядя?
— Ну хорошо… Вот только кофе сварю.
Глава 7
— В общем, они действительно страшные. И конечно, очень странные.
— Вот как?
— Вы уже, разумеется, знаете, Дамиан, о мширских идолах, которых нашел в одиннадцатом году археолог Аполлинарий Салтыков? — вместо ответа сам задал вопрос Кленский.
— Разумеется! Я только о них и слышу последнее время.
— Хотите знать, что стало с теми идолами дальше? Точнее, что стало с теми людьми, кому они достались?
— Мне интересно.
— Так вот, мне удалось проследить судьбу некоторых персонажей. Провел, так сказать, журналистское расследование. Дело в том, что начало пути идолов, после того, как их откопал Салтыков, четко прослеживается. Правда, потом следы одного из них теряются.
— И что же известно о начале славного пути?
— Ничего хорошего.
— Вот как?
— Известно, что первого идола Аполлинарий пожертвовал музею… Там он сейчас вроде бы и хранится в запасниках. А вот второго идола…
— Да?
— Салтыков подарил женщине.
— Кто же она?
— Звали ее Нина… Нина Бельская-Рындина. По воспоминаниям современников, «она не была артисткой, как можно было бы подумать по ее двойной фамилии. Может быть, она и была артистка, но мы хотим сказать только, что она не пела, не танцевала и не играла на сцене».
— Я оценил иронию этого высказывания… — усмехнулся Филонов.
— Такие женщины не играют на сцене, Дамиан. Они устраивают театр из собственной жизни. И из жизни тех, кто попадает под их магическую власть, — вздохнул Владислав Сергеевич. — Вам известен, Дамиан, подобный сорт дам?
— Меня судьба миловала.
— А меня нет. В общем, у Нины Бельской-Рындиной жизнь была как роман. И конечно, бесконечные увлечения… И беспробудные кутежи. Вот ее портрет: деланая томность, декадентская прическа, туалеты с претензией на оригинальность… Сцены, истерики, письма, «полные яду». К тому же она была кокаинисткой.
— Набор «достоинств» впечатляет!
— Однако невероятно притягательна! При вполне очевидном, заметьте, уродстве… Наверно, именно про такой тип женщин Игорь Северянин написал:
Была худа, как смертный грех,
И так несбыточно миниатюрна,
Я помню только рот ее и мех,
Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.
Я у нее встречал богему — тех,
Кто жил самозабвенно авантюрно.
Далее Кленский продолжил:
— Бельская-Рындина устраивала вечера, имевшие дурную славу… Бывал на них и навещавший Петербург Аполлинарий Салтыков. Как и все, он был, очевидно, в Бельскую влюблен. В общем, второй мширский идол вместо музея оказался у Нины. Был Аполлинарием ей подарен…
— И что же дальше?
— Магический успех Бельской-Рындиной и фантастическое, необъяснимое поклонение мужчин, вероятно, невольно наталкивали женщин-соперниц на мистические объяснения…
— Идол?
— Да. Именно тогда впервые возникли эти разговоры о мширском идоле — о его могуществе и недоброй силе.
— Недоброй?
— Да! Итог жизни Бельской-Рындиной был ужасен… По воспоминаниям современников, она искала смерти. И смерти невероятной — протыкала булавкой тело своей умершей сестры и той же булавкой колола себя, чтобы заразиться трупным ядом.
— Кошмар…
— Однако… Когда ее хоронили, на лице этой дамы-вамп застыла улыбка.
— А что же идол?
— Возможно, Нина Бельская-Рындина еще раньше подарила его своему молодому любовнику. Очень известный в артистических кругах Петербурга юноша Корняков. «Самый очаровательный талант», как о нем говорили и мужчины и женщины.
— Что же случилось с этим юношей?
— «Принял смерть в мелких водах Финского залива с вожделением»! Цитирую его современника, очевидца гибели. Причем лик утопленника был тих и светел. Ну, в общем…
Все, кто блистал в тринадцатом году, —
Лишь призраки на петербургском льду, —
вздохнул Владислав Сергеевич.
— У истории с идолом было продолжение?
— Разумеется… От очаровательного юноши Корнякова идол перешел к знаменитому поэту.
— Корняков был поклонником его таланта?
— Возможно, не только таланта. Юноша Корняков был многогранен. А я со свечкой не стоял. Так вот… Знаменитый поэт, у которого, кстати сказать, была в те времена слава сатаниста, занимался оккультизмом, спиритизмом, черной магией. Всегда — в черном, наглухо застегнутом сюртуке. У современников было ощущение, что этот человек умер еще при жизни. «Это душа угасшая. Последние струйки дыма поднимаются над ней лишь при разговоре об оккультизме».
— И что же?
— У знаменитого поэта были, разумеется, не только поклонники, но и поклонницы… Иначе не понять, как мширский идол снова оказался у женщины.