сит, сунет хлеб или печеньку, а суп из кастрюли ни в какую налить не заставишь. Чаще всего сидит перед телевизором, смотрит без разбора все передачи, смотрит тупо, без всяких эмоций, не двигаясь по полчаса. И младший, Юра, на него глядя, похожим становится…
Свернули с тракта на узкую, давно не подновляемую, но тоже асфальтовую дорогу. Автобусик затрясся, запрыгал – увиливать от выбоин бесполезно, они тут на каждом метре.
– В Малой выходит кто? – окликают со стороны водителя.
– А как же! Выходят, ясно! – в ответ дружные восклицания. – У оврага остановите, у оврага!..
Если считать по недостроенной дороге – до села пять километров, а напрямую, через овраг, чуть больше двух. Конечно, через овраг удобнее, только вот… Дело в том, что за оврагом есть полоса хорошей земли, и Макеев, знаменский предприниматель (некоторые из зависти, наверное, называют его кулаком), засаживает ее картошкой. Не сам, конечно, людей нанимает, чтобы сажали, сторожили. И перейти эту двухсотметровую – по ширине – деляну получается не всегда…
Сегодня у оврага сошло четверо. Сама Наталья Сергеевна, тот паренек Сазонов, что всю дорогу просидел, уткнувшись в книгу, рыжеволосая неприятная женщина, заведшая было расспросы о торговле, и намятый автобусной дверцей парень в бейсболке. Остальные несколько коевцев до своротка поехали…
Гуськом, словно стародавние пилигримы, побрели вверх по склону холма. Места вокруг безлесые, открытые; вот сейчас поднимутся на верхушку – и слева вдалеке можно увидеть Большую Кою, а за ней совсем узенькую отсюда ленточку Енисея. За Енисеем крутые и синие хребты Саян, несколько гряд, одна за другой, все выше и светлее, и наконец уже не поймешь, горы это или облака. Если же смотреть с холма вперед, через овраг, видна окраина Малой Кои, дальше пруд и еще дальше – сосновый бор.
Молча, лишь покряхтывая да шурша комками засохшей в камень глины, стали спускаться на дно оврага, хранящее следы промчавшегося здесь в апреле потока снеговой воды. Спустились, постояли с минуту, передохнули и так же молча, не помогая друг другу, потянулись наверх.
Наталья Сергеевна позади. Она тут самая больная и пожилая, дотелепается в хвосте как-нибудь… А паренек Сазонов вообще-то мог бы помочь, хоть сумки взять, видит же… Ох, свалится, и никто ведь внимания не обратит, молча уйдут – и все… Теряя равновесие, ухватилась за куст карагатника, уколола пальцы, но с радостью поняла в тот же момент, что не свалится обратно на дно, чуть-чуть еще – и выберется…
Выбралась, света не видя, бросила сумки, хватанула ртом черный воздух, но не продыхнулось. Из кармана кофты вытащила баллончик, судорожно сняла крышку, сунула пластмассовый хоботок ингалятора меж зубов. Прыснула в глубину горла горьковато-леденящую струйку, долгую секунду ждала, пока та доберется до груди, до забитых душащей мокротой бронхов. И, почувствовав еле уловимую лазейку для воздуха, стала расширять ее кашлем. Сплюнула вязкий комок, кое-как продышалась.
И вот снова заблестело летнее солнце, уши наполнил энергичный стрекот кузнечиков, жалобные, протяжные зовы кружащего в небе коршуна… Наталья Сергеевна подняла сумки, пошла догонять остальных.
Да, спору нет, картошка у Макеева – точно на опытном поле. Даже выбросы алюминиевого ботву не берут. То ли сорт какой-то особенный, то ли действительно возятся с ней, как с ребеночком, удобрений не жалеют, или Макеев из той породы, кому всегда, при любых обстоятельствах, везет, все у таких получается, все идет как по маслу… В деревне на огородах картошка уж давно чахлая, поцвести как следует не смогла, а на этой ягоды что виноградины. Дело понятное: хочешь урожай получить – силы вложи. Если не свои, так вот как Макеев: найми работников, пригоняй раз в две недели водовозку на поле… Осенью сплавит на Север эту картошечку, продаст – и сытая жизнь у кулака. А тут бьешься, бьешься за копейку несчастную – и ни здоровья, ни мозгов, ни средств, чтоб из нищеты выбраться.
– Ну и куда?! – издали резкий, воинственный окрик.
Наталья Сергеевна вздрогнула, уставилась на остановившихся попутчиков, а от них перевела взгляд дальше.
Навстречу, торопливо и в то же время старательно переступая через картофельные гнезда, шагают двое мужиков. В руках вилы.
– Всё не научитесь. А? – Голос ближе. – Сколько ведь раз!..
Оба они знакомы Наталье Сергеевне. Братья Тишины, здоровые, кряжистые ребята, немолодые уже. Раньше работали трактористами, а теперь вот у Макеева. Следят за картошкой.
Забредшие на деляну мнутся в нерешительности. И обратно поворачивать, ясное дело, не хочется, и вперед, напролом, шагать опасно. Пырнуть вилами Тишины вряд ли пырнут, но бока намять могут. Хозяин им, народ говорит, щедро платит, а они стараются отработать на совесть.
– Заворачивай давай, – велит старший Тишин, Борька. – Чего ждете-то?
Парень в бейсболке – первый раз, что ли, идет здесь – решил посопротивляться:
– А в чем дело? Что по картошке? Так ведь аккуратно же…
– Да уж ты аккуратно! – перебивает Борька. – Гля, в самом гнезде стоишь, умник!
– Ты бы поосторожней, – подсобрался, набычился парень.
– Ты, хе-хе, тоже… Давай, короче, заворачивай. Все равно не пропустим.
– Ребята, Боря, Саша! – тоненько, жалобно заговорила та рыжеволосая, неприятная Наталье Сергеевне женщина. – Зачем вы так? Зачем же мучить друг друга? Ради чего, ребятки? Все ведь это ничтожно, все наши кусанья, грызня эта. О другом нам думать нужно, не о прахе, ребятки, заботиться!..
– Ай, теть Шур, хорош! – отмахнулся, сморщившись, Борька. – Не агитируй. У меня спиногрызы каждый день жрать просят, а кормлю я их вот этим, – обвел рукой деляну, – этим прахом вот денежку добываю. Ступай в обход лучше и думай там о вечном своем.
– Е-ех, ребятки, ребятки, – жалобный тон сменился на скрыто-угрожающий, – пожалеете ведь, когда великая битва начнется. Ведь кто в стадо Господне не вольется, тому мучиться страшными муками во веки веков…
Тут вступил паренек Сазонов – выпалил нервно, срывающимся голосом:
– Сами ведь ходите, а нам осталось каких-то сто метров!..
– Нам положено здесь ходить, – хмыкнул Борька, – таких вот гонять. Чужая это территория, ясно, нет?
– Так огородите ее и псов притащите! Кретины…
Паренек развернулся, зашагал назад, специально давя, ломая картофельную ботву.
– Э-э! – зарычал вслед Борька Тишин. – Догоню ведь, мордой натыкаю! – И, взяв наперевес вилы, двинулся на остальных. – Заворачивайте, не доводите…
По заросшей пыреем и осотом кромке пахоты потащились вдоль картофельной полосы. Все так же гуськом, так же молча. Лишь парень в бейсболке что-то злобно бурчал, оглядываясь на Тишиных. А те шагали метрах в двадцати, следя, чтоб кто не ринулся опять через поле…
У села вид такой теперь, будто по нему ураган свирепый промчался или, точнее сказать, будто обстреляли его из тяжелых пушек. Добрая половина дворов разрушена, вместо домов – лишь кучи досок с висящими на них кусками штукатурки, битые кирпичи, ржавая, никуда не годная жесть. Заборы полуповалены, более-менее добрые доски или увезли хозяева на новое место, или же растащены соседями.
Всегда, как идет по улице Наталья Сергеевна, одна мысль приходит в голову: «А когда мы?… Ведь надо куда-нибудь, надо, дождемся…» А куда?! Как? Где деньги? Где силы?…
Дом Натальи Сергеевны на другом краю села от того, где они вышли, огибая картофельную деляну. А это еще с километр топать на очугуневших ногах, вдобавок вот любоваться разрухой…
Возле бывшего сельмага (от него, собственно, за полгода бесхозности сохранился лишь сруб – вагонку со стен, оконные рамы, шифер забрали какие-то приезжие люди, увезли на грузовике) стоит хлебовозка. Из кабины далеко вокруг разносится оптимистическая магнитофонная хрипотца: «Я-а замерзаю, вшей кормлю, на голых нарах сплю! Но-о не желаю поменять профессию свою!..» Снова сегодня поздно приехал – раньше строго привозили хлеб в час дня, а теперь могут и в три, в четыре или, например, как сейчас – почти что в пять.
Орудует в забитой лотками будке Геннадий, мясистый, кучерявый мужичина, добродушный и нагловатый. Его знают все в Малой Кое, он одновременно и шофер, и продавец, три раза в неделю привозящий в село необходимый каждому хлебушек… Если уж такое дело – машина на пути, – Наталья Сергеевна решила прикупить буханку-другую. Есть вообще-то дома, но запас, как говорится, лишним не бывает…
Перед дверцей будки людской ручеек. Все уставились на Геннадия, в руках давно готовые деньги, пакеты, сумки. И каждый, дождавшись очереди, обязательно пожалуется:
– Вот весь день просидели здесь, прождали… Приезжал бы пораньше… ведь дома тоже дела…
В ответ Геннадий то ли шутя, то ли всерьез басит:
– Спасибо сказали б, что еще езжу! Задарма, считай, трястись к чертям на кулички… Машина вон, мля, рассыпается. А чего мне без нее? Новую-то хрен дадут. В скотники, что ль, наниматься?
– Ох, Гена, езди, езди, ради Христа. Как нам без хлеба?…
Поблизости от машины крутится ребятня, мечтая о булочках с повидлом, что имеются у дядь Гены в ассортименте товаров. Взрослые редко их покупают – «тут бы где на хлеб наскрести!» – а дядь Гена, бывает, выдаст на всю ораву пару штучек и веселится, глядя, как их делят, рвут из рук друг друга, ругаясь и чуть не дерясь.
Да, надо подкупить хлебушка – можно сухарей насушить. Действительно – все на волоске висит, может, больше и не появится здесь Геннадий, и как тогда… Муки есть у Натальи Сергеевны килограммов десять, но разве это надолго?
Протянула четырнадцать рублей:
– Две белого, пожалуйста, и две черного.
Пока Геннадий возился с лотками, пересчитала деньги в кошельке. После всех покупок, платы за автобусы от торговли осталось всего-то тридцать восемь рублей. А до пенсии – больше недели. Как только огурцы нарастут, надо будет опять в город; к тому же цветная капуста подходит, и она как раз сейчас на рынке в цене. Что ж делать, поедет. Опять весь день на ногах ради сотни рублей, которые тут же испарятся, потратятся на незаметные, но необходимые мелочи… А если в воскресенье дождь проливной, или жарища, или у мужа ухудшение (о самом плохом думать нельзя), или что с внуками… В общем, лучше уж не загадывать – как бог даст…