таний шахматных фигур заключены в их скудоумии ввиду кровосмешенья, но признать он все ж готов: у фишек разномастных есть своя загадка и своя минималистская харизма. Чувствуется, что они несут глубокий смысл – не просто лошадь или конь, не только лишь фигура, по доске выделывающая пьяный вальс. Они, скорее, словно символы больших абстрактных сил, что бьются и пируют на доске высокой: поле их игры – какой-то дальний ультрафиолет в диапазоне знаний Мика. Короли и королевы, принцы и принцессы – пусть о картах речь, о шахматах, царях из плоти и крови, их важность кроется не в личности с делами – только в том огромном и бесформенном явлении, что все фигуры представляют для людей. Во всем, что значат. Всем, что говорят.
Решив, что все-таки ответ в горизонтальном эндшпиле, сиречь лежать плашмя, почти уж завершил Мик надобную передислокацию, когда вдруг осеняет: потому и поднялась великая шумиха в случае с принцессою Дианой, потому был Кенсингтон завернут в целлофан, завален мишками из плюша. Дело же не в ней самой. А дело в том, что люди в ней узрели. На окне их спальни нежными прострелами уж брезжат редкие лучи. Монтажный переход к всевидящей ТЗ.
В постели Церковь с Государством делят пару сигарет – и дым стоит столбом от их лоскутных одеял из стран. Истошный визг сигнализаций всяческих спецслужб напоминает сломанный детектор дыма: всем давно плевать, но нервы расшатает будь здоров. В войне с террором – то есть «ужасом», своим же эмоциональным состояньем, – огрызаясь в панике на ими же отброшенные тени, западные власти силятся раскрасить уровни кошмара. Белый отражающий сигнал разбит чрез призму в спектре страха с ежесуточной корректировкой – тепловая карта алармистов: никогда не стынет ниже рыжих красок бухты Гуантанамо, а льдисто-синий безопасный цвет давно уже забыт, из моды вышел и не станет «новым черным».
Сегодня пятница, 26 мая, год 2006-й. Сегодня в Вашингтоне в продолженье заседания сената США, где выбран будущий директор ЦРУ – из АНБ директор Майкл Хэйден, – Капитолий перекрыт, как только власти получают сообщенья о стрельбе в округе и замеченном вооруженном человеке в офисном спортзале. По итогам следствия, пальбой была работа пневмомолотков, а якобы стрелок-атлет – оперативник в штатском. Новые порядки (или даже беспорядки) безопасности по всей Земле не сдержат инсургентов разума. И с каждым взрывом происходит бум в мертвецкой популяции, из праздных разговоров, пропаганды с завываньем вырываются фигуры в простынях, в озерах из тумана средь слепящих пиков заголовков зыбятся оптический обман от медиа и броккенские тени-великаны. В круто перекошенном стекле народных представлений призрак Пеппера в тюрбанах и банданах, на зернистых хрониках с учебных лагерей, по-ученически катается в армейских кувырках, мифически обезображенные клирики с укором мрачным всё грозят стальным крюком. Идея нации – которая раздута в виде притч религиозных и бульварных грез в не очень умудренные века – теперь легла в основу обагренных кровью пантомим на современном множестве платформ; любовных реконструкций, что вызывают ностальгию по резне из старых добрых лет – понятных и простых. Здесь быстрая монтажная нарезка.
В конце рябящей пленки влаги, что накинута поверх площадки мокрой, все ползет она, а ноги вдруг срослись от спутанных чулок и трусиков на бедрах – так русалочка трепещет на мели. Ослепшую от крови, вдруг ее нагнал обманутого изувера рев, когда он вырывается из каземата на колесах.
– А ну вернись! А ну вернись, пизда!
В крысином лабиринте паники ей раньше не знакомая частичка подсознания дает приоритет: как только встанет на ноги, натянет нижнее белье и сможет убежать – маневр трудный, лучше претворять без мыслей в голове. Сумевши оторвать с асфальта все колени сразу, Марла движется вперед – отчасти падает, отчасти семенит стесненными шажками гейши, одновременно задрать пытаясь сетку крупную чулок на бедра. Без обеих шпилек опрометью скачет с плеском по налитым в ямах лужам, визуальная стабильность перебита черными пробелами от спазмов огонька на датчиках движенья; слишком занята глотаньем воздуха под всхлипы, чтобы думать закричать; сама не верит, что еще не поймана опять. Здесь новая ТЗ.
С него довольно. Да, с него довольно наркоты – с нее совсем не прет. Бредет в припадках света он в каких-то гаражах, пытается поймать ту дрянь, вернуть к себе в машину, чтоб с ней кончить и покончить, только от «колес» вдруг ужас разобрал – такого он не ждал. Оно прям перед ним, всего в двух-трех шагах, пытается подняться, только стоит раз ступить, как в Дерека бьет ветер, отбрасывает прочь – хотя не то чтоб ветер: словно затхлый шквал. Разит как из ночлежки – потом пропитым, дыханием от мета, мокрыми трусами и заброшками с говном в углу: хмарь ароматов, что без тщательных усилий можно глазом разобрать. Лодыжки пальцами схватил трущобно-серый газ, течет, как альбумин, на плечи и сбегает по спине. Хоть знает Дез – все это в голове, все это с порошка, – не может не попятиться назад. Сжимает глюк кольцо, и вот уж бьется Дез как в облаке мокроты, но в тех скользких склизких щупальцах плывут куски лица – рой лбов и кружевной ажур блестящих губ. Еще паршивей, что Дез то и дело слышит слабые урывки звуков, словно от транзисторного радио с настройкой меж волнами, гневную тираду – нечленораздельную, как будто станция находится вдали, находится давно. Прозрачное ползучее паскудство лезет в рот, на вкус как рвота – или это только кажется ему? Откуда знать, возможно, у него тут кровоизлиянье, передоз. Возможно, у него реальные проблемы. Новая ТЗ, опять ч/б.
Неумолимый в ярости, потасканный мертвец удваивает силы в натиске своем, бросая в бой все жуткие уловки, трепет наводя своим репертуаром. Тянется, как будто на ходулях, воспаряя с шлейфом доппельгангеров, и исполняет пляску мерзких пауков своих конечностей снопом. Сует ладони в собственный кочан, чтоб пальцев колыханье выросло из лиц, как крабовые лапки, чтобы зоб расплылся вдруг в грибнице невозможной из заляпанных полипов. Надувает зенки, в гадком поцелуе демонстрирует он пакостную ловкость языка и лапает мошонку у маньяка – яйца и в болтунье, и в мешочек разом; палец из холодной эктоплазмы всовывает в сжатый сфинктер и кишечник. Представления людей о подлой драке – им далеко до призрачных метод. Зажмурив глазки, скуксив, словно мятый помидор, свою мордашку херувима, враг отмахивается от ночи, как от пчел, и делает шажок к машине. За рулем уже нет никого, с немалым облегченьем замечает дух из гетто: адский зритель по своим делам ушел – ведь демону хватает чем заняться, в столь морально мрачном мире. Головой мотнув и моментально отрастив ушастое кольцо Сатурна, Фредди радуется виду девушки – которая уж встала и плетется к въезду в гаражи, – затем возобновляет бой с ее мучителем. Бессвязным матом небо кроя, тот садист в осаде отступил, сдал ярд очередной – под призрачным ударом по коре передней мозга. Смена ТЗ и цвет.
У выхода из бойни девушка рискует бросить взгляд назад, чтоб тот, кто дышит ей в затылок, уж лицо дыханьем смрадным окатил, – но тот мужчина у машины и руками машет, как в припадке, – впрочем, может хоть сейчас в себя прийти. Она ныряет в тьму на Нижней Банной – с каждым шагом шпарит боль меж ног, – гонимая адреналином, страхом перед шоком и параличом. Раз легче вниз катиться, чем с трудом лезть вверх, она виляет влево, в нижний угол Алого Колодца – травяной театр ее недавних злоключений, что замочен в свете мочевом. Один лишь признак жизни – жиденький лимон, процеженный чрез шторы на окне единственного дома на углу, туда и ковыляет по дороге; гравий режет пятки, сердце бьется в грудь. Пожалуйста, пожалуйста, пусть кто-нибудь там будет, кто-нибудь откроет в дикий вечер пятницы, чтоб не из робкого и хилого десятка, – но на Марлу давит осознанье маловероятности благих исходов. Справа от нее уединенный дом выходит на зияющую пасть пропавшего проулка, а воспоминанье о его булыжной ленте убегает в темноту за рабицей, закрывшей нижний край у школьных стадионов. Впереди Святой Андрей, нагой без всякого движенья – речи нет о полицейских патрулях, – тем временем убийца из ее воображения уже пыхтит как зверь, на пятки больно наступает. Ноги вдруг бунтуют против воли, нервов и реакции лишаясь, точно слеплены из теста, а потом столетние булыжники бросаются ударить по коленям и ужалить нежные ладони. Пала, кровью истекает у канавы, что полощет каменную глотку дождевой водой. Скулит дворняжкой, жалкой и холодной, на затопленной дороге, тянется к порогу, чтоб стучать по мокрым доскам кулаком без сил – понятно, слишком слабо, изможденно, чтоб услышал кто живой. Мучительно ползут секунды, каждая язвит предчувствием, что вдруг на плечи рухнет лапа и вопьются пахнущие сексом пальцы в окровавленные косы. О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Откуда-то внутри, в невидимой прихожей, слышатся шаги – неторопливые и мягкие от тапочек. Здесь новая ТЗ.
Ему не страшно, нет, его так просто не возьмешь – но он же чувствует, что на него напали, будто бы здоровая дворовая овчарка – только некого увидеть, некого ударить. Хуже, чем овчарка. Слышал Дез, что дернешь их за лапы задние – и враз готово дело, но сейчас он будто месит скисшую сметану, эта дрянь везде – в штанах, в ноздрях и в жопе. Сколько же еще терпеть. Не понимает он, его накрыло с мета жестко – или он сошел с ума, иль это нападение пришельцев, или что. Кромсая редкую подсветку, сыплют бритвенными лезвиями дождевые капли. Внутри него захныкал незнакомый и плаксивый голосок, идущий больше женщине и жалкому ребенку, умоляет убираться, сесть в машину, просто смыться. Кожа на мошонке ежится – о боже, он же до сих пор с ширинкой нараспашку; перед ним почти что видно сальную лавину шляп и дюжину отверстий-пылесосов, окаймленных гнильными зубами. В прерывистых потемках – нескончаемые и непостижимые картины, прожглась, шипя, в сетчатку нить накала – кляксами цветными, что переливаются у края, где у их сияния – текстура, словно бы опарыши кишат. Здесь все пошло не так. На ощупь он захлопнул за спиною дверь, пытаясь отыскать передней дверцы ручку, а свободною ладонью – хлопнуть стаю страшных и летающих голов. Они порхают, так ужасно несуразные, чудовищным мясным колибри подражая, машут костлявыми крылами из висков и щелкают истлевшей пастью, все беззвучно хохоча. Его панические пальцы наконец находят, что искали, – ледяную металлическую кнопку, – он, изображая грозный рык, бросается за руль, захлопывая дверцу за собой. К закрытому окну нахлынули помои, на стекле оставив пену серого осадка в виде жидкого лица. Ключ в зажиганьи провернув, зачем-то Дез прилежно смотрит на часы доски приборной, там заметив, что сейчас почти без двадцати одиннадцать. За забрызганным стеклом пытается проникнуть внутрь неизъяснимая мерз