Не зная, что такое «все это» и к чему здесь открыватель детского талька, Мик поджал губы и только кивал.
– К этому времени в Бирмингеме уже были хлопковые фабрики, там жернова двигали ослы, но на Дубильной улице оказалась первая механическая фабрика во всем мире. Так что у нас не только крестовые походы и кромвели. Промышленная революция началась в дальнем конце Зеленой улицы. Сам понимаешь, местное надомное производство развалилось, как кегли, и в новом веке так уже будет везде. На фабрике стояли три больших хлопковых станка, они работали круглосуточно и без работников, не считая детишек, которые подметали углы и присматривали, чтобы механизм не заклинило.
Мик слушал, только краем глаза отвлекаясь на коренастого крошечного человечка, взбирающегося к ним по Меловому переулку, с вихром белых волос в виде пенной шапки необычно бледного статута – словно пинта кукушкиных слюнок, которую сливают, когда меняют бочку. Мику казалось, что он уже где-то видел эту потеющую личность, и он наконец решил, что это депутат, который ведет колонку в газете. Кокки, правильно? Живет у Холма Черного Льва, это бы объяснило его появление в Меловом переулке. Приближаясь, мужчина удостоил Альму с ее братом неопределенно-обиженным взглядом из-за очков на носу. Даже не замечая его присутствия, Альма по-прежнему продолжала монолог.
– Потом – и вот тут слушай, это прекрасно. Адам Смит – тогда парень двадцати лет, экономист, – он то ли приезжает и видит фабрику, то ли где-то о ней слышит, как там станки пашут за себя и того парня, челноки жужжат туда-сюда, а рядом никого нет, будто работают призраки. Ему это нравится, он начинает рассказывать, что этой бешеной механической активностью как будто управляет огромная невидимая рука, какой-то промышленный Зевс, а не базовые принципы инженерии. Так всегда и бывает с новой наукой в религиозный век – как с холистическими производителями газировки, которые бредят про квантовую физику.
Мик, считавший и квантовую физику, и дорогую газировку равно неправдоподобными концепциями, наблюдал, как справа мимо ковыляет толстяк, как будто направляясь к слегка дымящимся яслям. Обычно безмятежные глаза из-за линз смерили парочку на церковном заборе с подозрением, особенно Альму, которую он наверняка узнал, пока шпарил мимо. Либо необеспокоенная его присутствием, либо просто не обратив внимания, та оживленно развивала мысль.
– И этот Адам Смит со случайной задумкой про невидимую руку, работающую с хлопковыми станками, решает взять ее в качестве центральной метафоры для капитализма свободного рынка без ограничений. Незачем регулировать банки или финансистов, когда есть незримый регулятор о пяти перстах, который почти как Бог и всегда проследит, чтобы денежные станки не заклинились и не запутались. В эту монетаристскую мистическую бредятину, вуду-экономику, поверил Рональд Рейган, а потом и дурочка из среднего класса Маргарет Тэтчер, и они с радостью отменили регуляцию большинства финансовых институтов. И вот почему существуют Боро – из-за идеи Адама Смита. Вот почему хрен знает сколько поколений нашей семьи стоит в очередь в туалет без единого ночного горшка дома, и вот почему все наши знакомые нищие. Ответ – в течении под мостом у Дубильной улицы. Оттуда все пошло, там молола первая темная, сатанинская мельница.
Где-то слева пролаяла собака, в окрестностях улицы Марии, – один раз, потом три, потом тишина. Не в первый раз с тех пор, как он встал этим утром, Мик почувствовал надвижение атмосферы странности. Что-то происходило, что-то пугающе определенное, знакомое. Это уже было раньше? Не что-то похожее, а конкретно эта ситуация, когда его ягодицы немеют от холода каменного забора, проникающего через тонкие штаны. Сперва один гав, потом три, потом тишина. Еще что-то про Пикассо – или этого еще не было? Барахтаясь в дежавю, он вдруг подумал, что сейчас Альма скажет про стеклянный футбол.
– Уорри, серьезно, Иерусалим – он везде, где есть нищие и обездоленные. Если Эйнштейн прав, тогда пространство и время – это одно и то же: как, не знаю, большой стеклянный футбол, причем американский, с мячом от регби, где в одном конце – Большой взрыв, а в другом – Большой хлопок, или что там будет. А все мгновения посередине, мгновения наших жизней – они вечны. Ничто не движется. Ничто не меняется, как пленка фильма, где все кадры зафиксированы на своем месте и не шелохнутся, пока по ним не пробежит проекторный луч нашего сознания, и тогда Чарли Чаплин сорвет котелок и обнимет девушку. А когда наши фильмы, наши жизни – когда они подходят к концу, не представляю, что остается нашему сознанию, кроме как вернуться к началу. Все в бесконечном повторе. Каждый момент вечен, а если это правда, то каждый последний человек – бессмертен. Каждая зона сноса – вечный Золотой город. Знаешь, если бы я догадалась вставить все это в программку или брошюрку для выставки, то, пожалуй, больше народу догадалось бы, про что там было. Ну, что уж теперь. Уже поздно. Что сделано, то сделано, причем раз и навсегда, снова и снова.
Вступает пухлый депутат. Только эта мысль пришла в голову Мику, уже обалделому и поплывшему от повторений, как беловолосый и белобородый рождественский шарик прикатился обратно по Меловому переулку и снова оказался в их поле зрения. Судя по возмущенному выражению и слабым виткам смога от обугленного папье-маше, тянущим за ним свои зловонные щупальца, стало очевидно, что он увидел эвакуированные ясли и, по всей видимости, решил ознакомиться со сгоревшей моделью Боро самолично. Откуда ни возьмись Мик вдруг до последнего слога знал, что произойдет дальше и какую роль сыграет Пабло Пикассо. Этот исторический анекдот, эту байку Альма рассказывала не меньше полудюжины раз – о том, как нацисты во времена оккупации пришли в парижскую студию художника и с отвращением подошли к «Гернике». Надутый депутат скажет ровно то же самое, что сказали в том случае немецкие офицеры, а сестра Мика бесстыдно апроприирует запальчивый и достопамятный ответ кубистского секс-гнома. А потом собака пролает опять, четыре раза. С волосами дыбом Мик приступил к очередному кругу на призрачном поезде.
Затушив незаконную папироску о камень, на котором сидела, Альма подняла чуть менее чем равнодушный серо-желтый взгляд как раз вовремя, чтобы впервые заметить тучного бывшего чиновника. Близкий к апоплексии, он поднял левую руку, дрожащим пальцем показывая на детсадовский центр, где еще слышалась пожарная сигнализация, и, сам того не зная, озвучил гестаповскую реплику о «Гернике».
– Это сделали вы?
Он просто напрашивался. Блаженно улыбаясь, сестра Мика предложила плагиаторский ответ.
– Нет. Вы.
Одурело моргая и не найдя что ответить, давешний глава управы утопал в сторону Лошадиной Ярмарки – беглый снежок, который становился меньше, пока скатывался с холма, а не больше. С улицы Святой Марии донесся предсказанный собачий возглас: гав, гав, гав, а потом короткая пауза. Гав.
Несмотря на жуть этого часового механизма, Мик вдруг обнаружил, что хохочет. Взбрыкнув каблуками рядом, к нему присоединилась Альма, никогда не стеснявшаяся смеяться над собственными украденными шутками. Где-то выше по склону, точно по расписанию, по замершим улочкам разрушенного рая приближались сирены.
Благодарности
Где начать и где закончить?
Во-первых, я должен поблагодарить свою жену, художницу и писательницу Мелинду Гебби, с самого начала участвовавшую в создании книги почти так же плотно, как я. Кажется, я сделал ей предложение сразу перед началом проекта и с тех пор читал ей вслух почти каждую главу, хотела она того или нет. Именно ее технические советы помогли определиться с орудиями труда Эрнеста Верналла в первой главе и ремеслом Альмы Уоррен в других главах, но главным образом обрести выносливость и закончить мне помогли ее вера в то, что это важная работа, и ее согласие быть моей опорой почти десять лет. Спасибо большое, дорогая. Сомневаюсь, что без тебя вообще была бы книга, для которой пришлось бы писать благодарности.
Почти так же важно для меня передать глубочайшую благодарность Стиву Муру, хотя его больше нет с нами, чтобы ее услышать. Стив закончил бесценную начальную редактуру первой трети «Иерусалима» – включая незабвенную стилистическую критику на полях в виде «Фу-у-у» красной ручкой; к счастью, я позабыл, где именно, – и привнес свой блестящий интеллект во все формирующие дискуссии о взгляде на время, который, как мы узнали позже, когда уже оба давно причастились к этой доктрине, называется этернализм. Если центральная идея этой книги верна (а учитывая текущие исследования физика Фэй Доукер, эта идея как минимум фальсифицируема и верифицируема), то Стив ныне приближается ко второму рождению в лиственном дворике на Шутерс-Хилл в 1951 году. Еще раз спасибо, старина, и, если повезет, мы снова с тобой пересечемся примерно через девятнадцать лет по твоему времени.
Неожиданное решение Стива испытать нашу теорию на себе в марте 2014 года (бывают же люди – платишь им аванс за редактуру гигантского романа, а потом больше никогда не видишь) привело к тому, что мне пришлось найти несколько других редакторов и корректоров, которые меня не боялись. В первую голову назову поэта, автора, редактора и комика Бонд, Донну Бонд. Донна правила всю книгу, несколько раз отчитывала за неправильное употребление слова careen – оказывается, этот термин обозначает конкретно переворот корабля, чтобы соскрести моллюсков с корпуса, но кто бы мог подумать? – и даже каким-то образом выловила пару опечаток в дремучей мешанине двадцать пятой главы. Спасибо, Донна, за такую тщательную работу, на какую у меня самого не хватило бы смелости, усидчивости и знания малоизвестной мореходной терминологии. Следующими свои силы в редактуре пробовали мои друзья, писатели Джон Хиггс и Эли Фруиш. Джон заметил пару моментов, но главным образом оказался бесценным благодаря своей характерно поучительной реакции на книгу в целом и такому положительному отзыву на нее, что мне самому захотелось ее почитать. Эли между многочисленными пребываниями в тюрьме (он преподает там литературу, хотя мне нравится выставлять его серийным убийцей) не только дал мне несколько полезных советов по этикету наркоманов, но и в течение всей работы раскапывал самородки информации, благодаря которым и сложилась книга: это он уведомил меня о местном происхождении Джеймса Херви и предоставил последние и необходимые откровения об участии Газовой улицы в зарождении капитализма, свободного рынка и промышленной революции. Я в неоплатном долгу перед этими джентльменами, учеными и акробатами.