Как бы счастье вокруг ни плясало,
приглашая на вальс и канкан,
а бесплатно в судьбе только сало,
заряжаемое в капкан.
Мир бизнеса разумен и толков,
художнику даёт он пить и есть;
причина поклонения волков –
в боязни пропустить благую весть.
Рассудок мой всегда стоит на страже,
поскольку – нет числа таким примерам –
есть люди столь бездарные, что даже
пытаются чужим ебаться хером.
Паскудство проступает из паскуды
под самым незначительным нажимом;
хоть равно все мы Божии сосуды,
но разница – в залитом содержимом.
К игре в рубаху-парня-обаяшку
не все мои знакомые годны:
едва раскроют душу нараспашку,
как мерзкие волосики видны.
В мире царствуют вездесущие,
жарко щерящие пасть
власть имевшие, власть имущие
и хотящие эту власть.
От уксуса совести чахнут
кто грабит и крадет убого,
но деньги нисколько не пахнут,
когда их достаточно много.
Счастлив муж без боли и печали,
друг удачи всюду и всегда,
чьё чело вовек не омрачали
тени долга, чести и стыда.
Много начерно, то есть в чернилах
было чёрного людям предвидено,
но никто сочинить был не в силах
то, что век наш явил нам обыденно.
Не стоит на друзей смотреть сурово
и сдержанность лелеять как профессию:
нечаянное ласковое слово
излечивает скрытую депрессию.
Удачу близко видя, шёл я мимо,
не разумом, а нюхом ощутив
текущее за ней неуловимо
зловоние блестящих перспектив.
Шальная от порывов скороспелых,
душа непредсказуемо сложна,
поэтому в расчисленных пределах
неволя безусловно ей нужна.
В какой ни варишься среде,
азарт апломба так неистов,
что не укрыть себя нигде
от саблезубых гуманистов.
Я лишь от тех не жду хорошего,
в ком видно сразу по лицу,
что душу дьяволу задёшево
продал со скидкой на гнильцу.
Нелепым парадоксом озабочен
я в тёмных ощущениях моих:
боюсь я чистых праведников очень
и хочется грешить, увидя их.
Я не был отщепенец и изгой,
во всё играл со всеми наравне,
но был неуловимо я другой,
и в тягость это было только мне.
Хоть у века дорога крута,
но невольно по ней мы влекомы;
нас могла бы спасти доброта,
только мы очень мало знакомы.
Незримый, невесомый, эфемерный -
обманчив дух вульгарной простоты:
способно вызвать взрыв неимоверный
давление душевной пустоты.
Любой народ разнообразен
во всём хорошем и дурном,
то жемчуг выплеснет из грязи,
то душу вымажет гавном.
Устройство мира столь непросто,
что смотришь с горестью сиротства,
как истекает от прохвоста
спокойствие и превосходство.
Вражда развивает мой опыт,
а лесть меня сил бы лишила,
хотя с точки зрения жопы
приятнее мыло, чем шило.
Жестоки с нами дети, но заметим,
что далее на свет родятся внуки,
а внуки - это кара нашим детям
за нами перенесенные муки.
Ученье свет, а неучение -
потёмки, косность и рутина;
из этой мысли исключение -
образование кретина.
Мы живём то в беде, то в засранстве,
мы туманим надеждами взор,
роль Мессии витает в пространстве,
но актёры - то срам, то позор.
Есть запахи у каждого лица,
и пахнуть по-иному нет возможности,
свой запах у плута, у подлеца,
у глупости, у страха, у надёжности.
У времени всегда есть обстоятельства
и связная логическая нить,
чтоб можно было низкое предательство
высокими словами объяснить.
Нету вкрадчивей, нету сочней,
согревающей, словно вино,
нет кислотней и нет щелочней,
агрессивней среды, чем гавно.
Владея к наслаждению ключом,
я славы и успеха не искал:
в погоне за прожекторным лучом
меняется улыбка на оскал.
Есть на свете странные мужчины:
вовсе не сочатся злом и ядом,
только духом дикой мертвечины
веет ниоткуда с ними рядом.
Я, дружа по жизни с разным сбродом,
знал от паханов до низкой челяди;
самым омерзительным народом
были образованные нелюди.
Очень зябко - про нечто, что вечно,
вдруг подумать в сомнении честном:
глас народа - глас Божий, конечно,
только пахнет общественным местом.
Наша разность -
не в мечтаниях бесплотных,
не в культуре и не в туфлях на ногах;
человека отличает от животных
постоянная забота о деньгах.
От выпивки в нас тает дух сиротства,
на время растворяясь в наслаждении,
вино в мужчине будит благородство
и память о мужском происхождении.
Какие цепи мы ни сбросим,
нам только делается хуже,
свою тюрьму внутри мы носим,
и клетка вовсе не снаружи.
Друг мой бедный, дитя современности,
суеты и расчёта клубок,
знает цену, не чувствуя ценности,
отчего одинок и убог.
Все книги об истории - поток,
печальным утешением текущий,
что век наш не беспочвенно жесток,
а просто развивает предыдущий.
Всегда в разговорах и спорах
по самым случайным вопросам
есть люди, мышленье которых
запор сочетает с поносом.
Свободу я ношу в себе,
а внешне - тих я и неловок
в демократической борьбе
несчётных банд и группировок.
Хотя повсюду царствует жлобство,
есть личная заветная округа,
есть будничного быта волшебство
и счастье от познания друг друга.
Мы сразу простимся с заботами
и станем тонуть в наслаждении,
когда мудрецы с идиотами
сойдутся в едином суждении.
У нас весьма различны свойства,
но есть одно у всех подряд:
Господь нам дал самодовольство,
чтоб мы не тратились на яд.
Всегда стремились люди страстно
куда попало вон из темени
в пустой надежде, что пространство
освобождает нас от времени.
Умеренность, лекарства и диета,
замашка опасаться и дрожать -
способны человека сжить со света
и заживо в покойниках держать.
Так Земля безнадежно кругла
получилась под Божьей рукой,
что на свете не сыщешь угла,
чтоб найти там душевный покой.
Толпа людей - живое существо:
и разум есть, и дух, и ток по нервам,
и даже очень видно вещество,
которое всегда всплывает первым.
Бал жизни всюду правит стая,
где каждый занят личной гонкой,
расчёт и блядство сочетая
в душе возвышенной и тонкой.
Незримая душевная ущербность
рождает неосознанную прыть,
питая ненасытную потребность
себя заметным козырем покрыть.
Когда к публичной славе тянет личность,
то всей своей судьбой по совокупности
персона эта платит за публичность
публичной репутацией доступности.
Ты был и есть в моей судьбе,
хоть был общенья срок недолог;
я написал бы о тебе,
но жалко - я не гельминтолог.
Не только воевали и злословили
в течение столетия активного,
ещё всего мы много наготовили
и для самоубийства коллективного.
Я очень пожилой уже свидетель
того, что наши пафос и патетика
про нравственность, мораль и добродетель -
пустая, но полезная косметика.
Хотя, стремясь достигнуть и познать,
мы глупости творили временами,