Петербуржцы считали обозы, на которых вывозились вещи, и сбивались со счета.
Рассказывали, супруга князя и его дети сохранили ордена, им пожалованные. Таково было повеление императора. Лишь княжна Мария Александровна должна была вернуть Петру II обручальное кольцо.
Город ликовал.
— Погибла суетная слава прегордого Голиафа, — говорил, не скрывая радости, Феофан Прокопович. — Тирания, ярость помешанного человека, разрешились в дым.
Слова его были отголоском общего мнения об этом важном событии.
И пока князь Меншиков, распрощавшись навсегда с Санкт-Петербургом, все далее отъезжал от него, тот же Феофан Прокопович, торопя события, писал поздравительные письма герцогине Голштинской Анне Петровне: «Этот колосс из Пигмея, возведенный почти до царственного состояния рукою родителей ваших, наглый человек показал пример неблагодарной души…»
В Киле также радовались происшедшему.
«Что изволите писать о князе, — сообщала Анна Петровна в письме к сестре Елизавете, — что его сослали, и у нас такая же печаль сделалась об нем, как у вас».
Из Москвы, из Новодевичьего монастыря жаловалась бабка государя, инокиня Елена: «И так меня светлейший князь 30 лет крутил».
Весть о ссылке князя Меншикова бежала впереди его поезда.
Многие люди, на пути следования Меншиковых, выходили из домов поглазеть на богатый поезд и низверженного самоуправца.
Но окна карет были закрыты богатыми шелковыми занавесями.
Уже по одному ликованию, охватившему всех, можно было судить, что князя Меншикова не оставят в покое.
Так оно и случилось. И здравомыслящему человеку ясно было, не стяжать врагам Александра Даниловича славу верных хранителей своего государя и ревностных блюстителей польз отечества.
Не бескорыстное чувство любви к отечеству и преданности к Государю, а сильные страсти, ненависть и злоба управляли Остерманом, Долгорукими и их сообщниками при низложении Меншикова.
Теперь им хотелось видеть его нищим.
Едва опальный князь прибыл в Тверь, ему объявили, что все имение его велено опечатать, а для него, впредь до решения, оставить лишь самое необходимое.
Экипажи были отобраны, семейство пересажено в телеги, караул усилен.
В северной столице снаряжена была следственная комиссия во главе с Остерманом для раскапывания старых дел, давних начетов… Меншикова теперь желали обвинить в государственной измене. Чтобы как-то помочь князю, кто-то из доброжелателей подкинул к Спасским воротам Кремля письмо в пользу Меншикова. Но тем еще более навредил ему. Заподозрили В. М. Арсеньеву и постригли в Белозерском Сорском монастыре. Все огромное состояние князя описано было на государя.
Драгоценности, золото и серебро, препровождены были к императорскому двору в государственную казну, а из деревень некоторые розданы Нарышкиным, Толстым и другим фамилиям, более пострадавшим от Меншикова.
Князь потерял все.
В Ораниенбурге Меншиков получил указ Верховного Тайного Совета о ссылке его с семейством в Березов.
Княгиня Дарья Михайловна, ослепшая от слез, не вынесла унижений и умерла в дороге 10 мая 1728 года, недалеко от Казани.
Похоронив супругу, Александр Данилович, под конвоем, двинулся далее, в Сибирь, в заброшенный маленький городок Березов, что находился в 1066 верстах от Тобольска, на берегу реки Сосны, среди дремучей тайги.
Случившиеся несчастия произвели нравственный перелом в Меншикове. Горе смягчило опального князя, повинного во многих загубленных душах, и как-то возвысило его нравственно.
В Тобольске, на берегу реки, у переправы, ссыльных встретила многочисленная толпа недовольных «душегубцем». Были среди собравшихся и ссыльные. Один из них, сосланный по вине князя, пробился сквозь толпу и, схватив ком грязи, швырнул в сына Меншикова и его сестер. Подавленный Меншиков, остановившись, сказал ссыльному: «В меня надобно было бросить. В меня, если требуешь возмездия, требуй его с меня. Но оставь в покое невинных бедных детей моих».
На пути из Тобольска в Березов, едва остановились на отдых в какой-то крестьянской избе, Меншиков увидел возвращающегося с Камчатки офицера, куда тот послан был исполнить его поручение еще в царствование Петра Первого. Офицер вошел в избу и не сразу узнал князя, у которого когда-то был адъютантом. А с трудом узнав, воскликнул: «Ах! Князь! Каким событием подверглись вы, ваша светлость, печальному состоянию, в каком я вас вижу?» — «Оставим князя и светлость, — прервал Меншиков. — Я теперь бедный мужик, каким и родился. Каяться надо. Господь, возведший меня на высоту суетного величия человеческого, низвел меня теперь в мое первобытное состояние.
В ссылке он всерьез начал помышлять о спасении своей души. Окидывая взглядом минувшую жизнь свою, приходил к мысли, что достоин кары, постигшей его. Он увидел в ней не наказание, а небесное благодеяние, «отверзшее ему путь ко вратам искупления».
По прибытии в Березов Меншиков сразу принялся за строительство церкви. Работал наравне с плотниками. Сам копал землю, рубил бревна и устраивал внутреннее убранство.
На остатки от своего содержания построена была им церковь Рождества Пресвятой Богородицы с приделом Святого Илии.
Ежедневно с рассветом он первым входил в храм и последним покидал его. «Благо мне, Господи, — повторял Александр Данилович в молитвах, — яко смирил мя еси».
Дети во всем старательно станут помогать отцу. Старшая дочь Мария примет на себя, вместе с одной крестьянкой, заботы о приготовлении для всех в доме еды, а вторая дочь — починку и мытье белья и платья.
Умрет Александр Данилович 12 ноября 1729 года и будет похоронен близ алтаря построенной им церкви.
А через месяц после кончины князя караульный начальник Миклашевский донесет тобольскому губернатору: «12 декабря 26 дня 1729 года дочь Меншикова Мария в Березове умре».
(Долго в народе будут ходить упорные слухи, что незадолго до кончины своей обвенчалась она тайно с любимым человеком, не покинувшим ее и приехавшим за ней в Сибирь. Называли и имя его — Федор Долгорукий, сын князя Василия Лукича Долгорукого. Говорили, обвенчал их старый березовский священник. Да счастье их было коротким).
Что же касается остальных детей опального князя, то лишь с воцарением Анны Иоанновны они смогут вернуться в Петербург.
Но, впрочем, мы забежали вперед.
Вернемся к дням предшествующим.
IX
Весть о падении Меншикова застала дюка де Лириа в Дрездене, куда он прибыл в первых числах сентября, по дороге в Санкт-Петербург. Внимание посланника в то время занимали события, разворачивающиеся в Англии. Умер король Георг I. Законный претендент Иаков III в ту же минуту, как узнал о его кончине, выехал из Болоньи, чтобы быть ближе к границам своего королевства и посмотреть, не может ли он сделать какую-нибудь попытку к своему восстановлению. Но Стюартам не везло.
На престоле воцарился Георг II.
Было ясно, Англия продолжит свою игру. Ей важно видеть Россию ослабленной и можно было предполагать, она приложит все усилия, чтобы русский государь покинул Санкт-Петербург и перебрался на жительство в Москву, подальше от моря и галер. Брошенный флот перестал бы доставлять опасения союзникам Англии.
— С падением Меншикова нужно опасаться, московиты захотят поставить свое правительство на старую ногу, — говорил дюк де Лириа польскому королю при встрече. — Увезут царя в Москву, откажутся от Венского союза, а следовательно, й от нашего и возвратятся к своему древнему существованию. Тогда союз с ними бесполезен.
Король был такого же мнения.
От него же, при прощании, испанский посланник получил любопытную информацию.
— Имейте в виду, — сказал король, — должность князя Алексея Долгорукого при царе дает повод думать, нет ли какой скрытой западни у Долгоруких, тем более, что у князя есть хорошенькая дочь, которая могла бы иметь виды на царя.
В Данциге, в том же трактире, где остановился дюк де Лириа, жил и Мориц Саксонский, — побочный сын короля польского.
Встреча была неожиданной и приятной. Оба хорошо знали друг друга по Парижу. Ведомо было испанскому посланнику, что Мориц многое делал для французской разведки.
Третий год домогался граф курляндской короны. Теперь, зная, что русский двор никогда не позволит присоединения Курляндии к Польше, он направил в Санкт-Петербург тайного агента с поручением склонить министров русского двора на его сторону и разведать возможность предложить руку цесаревне Елизавете Петровне.
В российской столице предложение графа Морица Саксонского нашло поддержку у Долгоруких.
— Заключение брачного соглашения цесаревны Елизаветы и графа Морица будет залогом прочной покорности курляндцев и совершенного усвоения за Россиею такой земли, которая доселе служит яблоком раздора между русскими и поляками, — говорили они.
(Долгорукие считали замужество Елизаветы Петровны удачным средством удаления ее от двора и из России).
Остермановская партия, смекнув, в чем дело, и страшась единовластия Долгоруких, нашла способ отклонить предложение агента Морица. Поспешила помешать сватовству и герцогиня курляндская Анна Иоанновна. Слишком памятен ей был польский граф.
Бежавший из Курляндии от русских войск Мориц Саксонский не оставлял мысли о женитьбе на цесаревне Елизавете.
— Будешь в Петербурге, похлопочи за меня, — попросил он дюка де Лириа.
— Разумеется, при удобном случае, — отвечал тот. — Но буду стараться о тебе, как приятель, а не как посол, ибо не имею от короля, моего государя, повеления вмешаться в твои дела.
Из Данцига, в последних числах октября, испанский посланник направился в Митаву. («Здесь подувает северный ветерок, который свеженек, почему я запасся хорошими мехами, чтобы прикрыться и сохранить свои члены, потому что в Московии отпадают носы, руки и ноги с величайшею легкостью в мире»).
Накануне отъезда было получено известие, что Петр II в конце декабря уезжает из Петербурга в Москву для коронации.