Этого оказалось достаточно.
— Рады все положить души наши за Ваше Величество и Отечество наше! — раздалось в ответ.
Дежурный офицер Гревс, спавший в соседней комнате, был арестован. Солдаты целовали крест и присягали на верность матушке-императрице.
С тем же крестом, во главе отряда из двухсот с лишним гвардейцев, Елизавета выступила из Преображенской съезжей и направилась к Зимнему дворцу.
По дороге, отделяясь от отряда, исчезали в ночной мгле небольшие группы гренадер, назначенные арестовывать противников императрицы.
Елизавета шла пешком, но скоро стала отставать от быстро идущих солдат, задерживая всех. Тогда гвардейцы посадили ее на плечи и так внесли в Зимний дворец.
Караул дворцовой гауптвахты не оказал никакого сопротивления.
Все тотчас же признали Елизавету Петровну императрицей и присягнули ей.
По приказу Лестока и Воронцова все лестницы и подъезды дворца были перекрыты. 30 гренадеров поднялись на второй этаж, где находились апартаменты правительницы. Елизавета поднялась с ними.
Маркиз де ла Шетарди так опишет события сразу же после переворота: «Найдя великую княгиню правительницу еще в постели и фрейлину Менгден, лежавшую около нее, принцесса объявила первой об аресте. Великая княгиня тотчас подчинилась ее повелениям и стала заклинать ее не причинять насилия ни ей с семейством, ни фрейлине Менгден, которую она очень желала сохранить при себе. Новая императрица обещала ей это».
Фельдмаршал Миних в своих «Записках» сообщит следующее:
«Она повела этот отряд прямо в Зимний дворец, вошла в комнату великой княгини, которая была в постели, и сказала ей: «Сестрица, пора вставать».
Есть и другие известия, согласно которым во время ареста Анны Леопольдовны Елизавета находилась на дворцовой гауптвахте. Лейб-хирург был неотлучно при ней, и его стараниями готовился увидеть свет первый Манифест новой императрицы.
Арестованное брауншвейгское семейство под конвоем было отвезено во дворец Елизаветы Петровны, куда спешили уже со всех концов города прослышавшие невесть как о смене власти горожане.
Все торопились высказать свои «верноподданнейшие» чувства.
Сама же Елизавета Петровна, отдав в 3 часа ночи приказ снарядить нарочного гонца в Сибирь, за Шубиным, воротилась в свой дворец. Императрицей.
XXI
Сохранились записки князя Я. П. Шаховского, живо рисующие ночь после переворота.
Далеко за полночь князь возвратился из гостей. Он был у кабинет-министра графа Михаила Гавриловича Головкина.
Едва только заснул князь Шаховской, «как необыкновенный стук в ставень» его спальни и громкий голос сенатского экзекутора Дурнова разбудили его. «Он громко кричал, чтоб я как наискорее ехал в цесаревинский дворец, — ибо-де она изволила принять престол российского правления, и я-де с тем объявлением теперь бегу к прочим сенаторам. Я, вскоча с постели, подбежал к окну, чтоб его несколько о том для сведения моего спросить, но он уже удалился.
Вы, благосклонный читатель, можете сообразить, в каком смятении дух мой находился! Ни мало о таких предприятиях не только сведения, но ниже видов не имея, я сперва подумал, не сошел ли экзекутор с ума, что так меня встревожил и вмиг удалился; но вскоре потом увидел многих по улице мимо окон моих бегущих людей необыкновенными толпами в ту сторону, где дворец был, куда и я немедленно поехал, чтобы скорее узнать точность такого чрезвычайного происхождения. Не было мне надобности размышлять, в который дворец ехать. Ибо хотя ночь была тогда темная и мороз великой, но улицы были наполнены людьми, идущими к цесаревиному дворцу, гвардии полки с ружьями шеренгами стояли уже вокруг оного в ближних улицах и для облегчения от стужи во многих местах раскладывали огни; а другие, поднося друг другу, пили вино, чтоб от стужи согреваться. Причем шум разговоров и громкое восклицание многих голосов: «Здравствуй, наша матушка императрица Елизавета Петровна!» — воздух наполняли. И тако я, до оного дворца в моей карете сквозь тесноту проехать не могши, вышел из оной, пошел пешком, сквозь множество людей с учтивым молчанием продираясь, и не столько ласковых, сколько грубых слов слыша, взошел на первую с крыльца лестницу и следовал за спешащими же в палаты людьми…»
Встретив сенатора князя Голицына, Шаховской хотел было узнать, как это сделалось, но тот знал не больше его. Только в третьей комнате камергер Петр Иванович Шувалов, один из заговорщиков, рассказал им наскоро главные обстоятельства. Среди растерянных, ошеломленных нечаянным переворотом придворных и сановников гордо и весело расхаживали его участники. Генерал-аншеф Салтыков, много послуживший делу со своей супругой Марьей Алексеевной, подошел к Шаховскому и Голицыну и, ухватя первого за руку, со смехом сказал:
— Вот сенаторы стоят.
— Сенаторы, сударь, — отвечал Шаховской.
— Что теперь скажете, сенаторы? — расхохотался Салтыков.
Скоро вышла из внутренних покоев Елизавета и приняла от собравшихся поздравление.
Всем велено было отправиться в Зимний дворец.
Пробирались сквозь толпы солдат и народа. Новая императрица ехала в открытой линейке, окруженная гренадерами.
В придворной церкви Зимнего дворца началась присяга.
Утром вышел первый Манифест о вступлении на престол. В нем было сказано: «Как то всем уже чрез выданный в прошлом 1740 году в октябре 5-го числа манифест известно есть, что блаженныя памяти от великой государыни императрицы Анны Иоанновны, при кончине ея, наследником Всероссийского престола учинен внук ее величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже, как внешние так и внутрь государства беспокойства и непорядки, и следовательно, не малое же разорение всему государству последовало б, того ради, все наши, как духовного, так и светского чинов верноподданные, а особливо лейб-гвардий наши полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили…»
Известно, что два дня, возведшие Елизавету на престол, гренадеры безвыходно находились в дворцовых залах с заряженными ружьями.
Маркиз де ла Шетарди из своего окна в посольстве видел захват резиденции правительницы. Один из его сотрудников, сразу же после переворота, писал в письме: «Мы только что испытали сильный страх. Все рисковали быть перерезанными, как мои товарищи, так и наш посол. И вот каким образом. В два часа пополуночи, в то время как я переписывал донесения посла в Персии, пришла толпа к нашему дворцу и послышался несколько раз стук в мои окна, которые находятся очень низко и выходят на улицу у дворца. Столь сильный шум побудил меня быть настороже; у меня было два пистолета, заряженных на случай, если б кто пожелал войти. Но через четверть часа я увидел четыреста гренадер, во главе которых находилась прекраснейшая и милостивейшая из государынь. Она одна, твердой поступью, а за ней и ее свита направилась ко дворцу». (Солдаты, направленные арестовать Остермана, перепутали в ночи дома и принялись осаждать французское посольство. Но, быстро разобравшись, ушли. Через четверть часа французы видели Елизавету, во главе гвардейцев направляющейся к Зимнему дворцу.)
Маркиз был приятно «изумлен» известием, сообщенным ему посланцем Елизаветы.
Шесть раз в течение следующего дня новая императрица направляла посыльного к Шетарди.
В десять часов утра она объявила ему, что ее только что признали императрицей. Спрашивала совета:
«Что сделать с принцем Брауншвейгским?» (Императора для нее уже не существовало.)
Шетарди отвечал: «Надо употребить все меры, чтобы уничтожить даже следы царствования Иоанна III». (По совету посла Елизавета Петровна строго прикажет поменять на новую монету рубли с портретом младенца-императора. Приказано будет публично сжечь все присяжные листы на верность подданства Иоанну Антоновичу…)
В два часа пополудни новый вопрос: «Какие предосторожности принять относительно иностранных государств?»
«Задержать всех курьеров, пока ваши собственные посланные не успеют объявить о совершившемся событии», — последует ответ.
В три часа дня началась присяга сановников, раззолоченная толпа которых впервые почтительно расступалась перед Лестоком.
Курились и трещали на площади многочисленные костры. Бродили многочисленные солдаты от одной винной бочки к другой. Звонили колокола, и все смешивалось в один возбужденный гул.
День окончился наградами лиц, потрудившихся в пользу совершенного переворота.
Гренадерская рота Преображенского полка, провозгласившая Елизавету императрицей, была названа лейб-компанией. Капитаном в ней стала сама императрица. Принц Гессен-Гомбургский назначен был капитаном-поручиком лейб-компании с чином полного генерала, Разумовский и Воронцов поручиками с чинами генерал-лейтенанта, Шуваловы поручиками с чинами генерал-майора; Грюнштейн адъютантом с чином бригадира. Сержанты получили чины полковника, капралы стали капитанами. Все рядовые объявлены потомственными дворянами.
Елизавета поздравила Лестока первым лейб-медиком высочайшего двора. Он был назначен действительным тайным советником и директором медицинской коллегии. Кроме этого, он получил портрет императрицы, осыпанный бриллиантами.
Зная по опыту, как непрочны были до сих пор правительства в России, он просил императрицу и наградить его деньгами и отпуском на родину. Лейб-медик предчувствовал, что его возвышение наделает ему много сильных врагов, но должен был уступить желанию Елизаветы и остался в России. Из ближайших дел его отметим следующие. Он кинется хлопотать о переводе Бирона из Пелыма в Ярославль и добьется своего. Слишком тесно были связаны эти два человека. Лесток же приступит к переговорам с прусским послом Мардефельдом и переписке с самим Фридрихом II по поводу быстрого и секретного путешествия в Петербург племянника Елизаветы, герцога Голштинского Карла-Петра-Ульриха.