е того… — Он на миг задумался. — Ты единственный, кто может опознать меня на записи видеокамеры у Борисенко. Там была камера… Ведь была? Ты думал, я тебя отпущу? Нет! Свидетели, следы, отпечатки, догадки… Ментовская логика. Ты поверил! Тебе хочется жить. Живи. Свечка скоро погаснет. И не останется никаких следов. Я не оставляю следов. Я дух! Жестокий бестелесный смеющийся над… над… — Он снова замолчал, потеряв мысль. Рот его был приоткрыт. Он пригладил влажные волосы, вытер ладонь о джинсы. — Ты думаешь, я убью тебя? Нет, — он ухмыльнулся. — Я тебя не убью! Это… это банально. Ненавижу простые решения. Я тебя спрячу. Игра такая! Щелкну пальцами, и ты исчезнешь. Растворишься в воздухе. Ты будешь умирать долго и мучительно. Не умирать, а подыхать, молясь, чтобы тебя нашли. Но тебя не найдут. Никому не придет в голову искать тебя здесь, — он ткнул пальцем в пол. — И тогда ты станешь молиться о смерти. Твои друзья и шпионы будут тебя искать. Обыскивать и обшаривать… Везде! А мы будем уже далеко. Я и моя девочка!
Валентин Петрович рассмеялся; Шибаев почувствовал на лице брызги его слюны. Он заходился в дробном истеричном смехе и, казалось, не мог остановиться. Смех перешел в кашель, Валентин Петрович схватился за грудь и согнулся. Рот оскалился, лицо почернело и стало напоминать гротескную маску; вся его фигура сотрясалась от мучительного приступа удушья и кашля; длинные черные пряди волос разметались по плечам и груди. Он с трудом дотянулся до бутылки минеральной воды, стоявшей на полу у табурета Шибаева, и стал, обливаясь, жадно пить. Допил, отбросил бутылку. Звякнуло разбитое стекло. Он с ненавистью смотрел на Шибаева, в лице его было безумие.
— Тебя не найдут, потому что ты подохнешь раньше! Мучительной смертью. Понял, мент?! — крика не получилось, возглас напомнил хриплое карканье. — Ты думаешь, ты живучий? Все умирают! Рано или поздно. Ты раньше, я позже. Вечером мы уедем. Я и Виктория… А ты останешься здесь и будешь вспоминать, как вы… Ты посмел с ней, с моей любимой девочкой! Я тебя раздавлю! Червяк! И никто! Никто никогда не узнает, что с тобой… Я! Только я буду знать! А ты… думать о нас! Твои последние мысли будут о нас! Ты… ты! Тебя найдут через много лет, скорченного, высохшего… Мумию!
Похоже, он не мог остановиться. Речь его становилась все более невнятной, он глотал слова, скалил зубы, размахивал руками со скрюченными пальцами перед лицом Шибаева. Тот чувствовал едкий отвратительный запах его пота. Мужчина был безумен. Шибаев закрыл глаза и напружинил мускулы, пытаясь ослабить путы. С трудом сдержал стон — боль была невыносимой. Его захлестнуло бешенство! Тело свело судорогой, в затылке нарастала пульсирующая боль. Он словно ослеп и уже не видел ничего вокруг. Почти теряя сознание от боли, он вдруг резко выбросил тело в прыжке. В следующий миг он обрушился на мельтешащую перед ним фигуру, опрокидывая и подминая ее под себя, рыча от испепеляющей ярости. Валентин Павлович закричал и попытался сбросить Шибаева. Он извивался под ним и выкрикивал непонятные слова. Шибаев упер связанные руки ему в горло. Краем глаза он почувствовал сбоку движение, и тут же уши резанул дикий крик:
— Кирилл! Сынок! Убей его! Он все про тебя знает! Убей!
Шибаев надавил на горло мужчины. Послышался хруст, и по тому, как дернулось и мгновенно обмякло тело под ним, он понял, что все кончено. Тяжело дыша, он перевалился на спину. Над ним стоял парень в красной бейсболке, в руке его был нож. Глаза их встретились.
— Ты убил его? — спросил парень хрипло. — Он умер?
Он склонился над Шибаевым, и тот мгновенно подобрался, ожидая удара. Парень содрал липкую ленту с его рта и повторил:
— Мертвый? — Он пнул тело Валентина Петровича ногой. — А говорил, что бессмертный. Обманул.
— Развяжи, — произнес Шибаев непослушными губами, пристально вглядываясь в лицо парня.
Тот послушно начал пилить ножом липкую ленту, связывающую руки Шибаева.
— Кто ты?
— Он говорил, что я его сын. Меня зовут Кирилл. Мы его боялись. Я сам хотел его убить, но не смог. Он обижал Виту. Я помню. Он наказывал ее. Он заставлял ее стоять босиком на холодном полу, а она плакала. Однажды он держал ее руку над свечкой, и она кричала. Он все время говорил, что любит ее, и расчесывал ей волосы, а она боялась его. Он шил своих кукол, страшных и злых. Мы их тоже боялись. Теперь мы его не боимся, потому что он умер. Ты его убил. Он хотел спрятать тебя в стену. Мы сегодня уезжаем… Должны были уехать. Ты уверен, что он умер?
— Это ты подложил куклу в кровать Инги? — спросил Шибаев, растирая руки. — Дай! — он протянул руку, и парень отдал ему нож. Шибаев принялся освобождать связанные ноги.
— Да. Она была подлая и злая. Она обижала Виту. Вита хорошая. Я пришел, она была не одна…
— А музыка? Тоже ты?
— Музыка? Нет. Не знаю.
— А в кафе «Бонжур» твоя кукла?
— Моя. Я подождал, пока все уйдут, и положил на полку.
— Ты убил женщину из кафе?
— Нет, я никого не могу убить. Даже его не мог, — парень кивнул на тело на полу. — Она была плохая, она обидела Виту. Виту все обижают. Я положил на полку куклу. Я их наказал. Вита хорошая… — Он говорил монотонным голосом, без интонаций, повторяя как мантру: «Вита хорошая».
— А вампир тоже ты?
— Да. Я постарался уколоть неглубоко. И оставил там его волос и куклу. Дверь не запер. Он продает своих уродов на сайте, полиция вычислит. Он говорил, мы с ним похожи. Эта женщина опознает его. Но теперь уже поздно. Он уже никому не нужен. Я больше не боюсь его.
Он действительно не собирался убивать ту женщину. Он «подсвечивал» и подставлял настоящего вампира. Как все просто! Наивно, изобретательно… Смерть женщины от аллергии — нелепая случайность.
— Где ты взял снотворное?
— У Виты в тумбочке.
— А кукол?
— У него! — парень кивнул на тело на полу. — Подождал, когда он уйдет, и влез через окно. Там их много. Я взял таких, как у нас дома. Самых страшных и гадких. Четыре куклы с булавками. Они лежали в прихожей у Виты, в тумбочке. Я хотел наказать их, они обидели Виту.
— Как ты узнал, где он живет?
— Увидел его в городе и пошел следом. Он остался в городе, я не знал. Он все время врал.
— Борисенко ты тоже наказал?
— Это муж Инги? Нет. Вита его любит. Его нельзя.
Он замолчал, уставившись в пол. Сгорбился. Тень от козырька закрыла лицо. Казалось, его выключили.
— Виктория! — позвал Шибаев. — Вита!
Девушка подняла голову, уставилась на него пустыми глазами.
— Вита, это я!
Он потряс ее за плечо.
— Вита! Очнись!
Она выпрямилась; лицо стало осмысленным. Она с удивлением озиралась. Взгляд ее упал на мертвое тело. На лице промелькнул ужас. Как завороженная, она смотрела на запрокинутую голову мертвеца, страшный оскаленный рот — из левого уголка стекала черная струйка.
— Саша! Что это… Он умер?
— Умер. Мобильник с тобой?
…Они молча сидели на грязном цементном полу рядом с мертвым телом. Шибаев обнимал ее за плечи; она плакала…
Они не знали, сколько прошло времени. Вита перестала плакать. Сидела, вцепившись в Шибаева, стараясь не смотреть на человека, лежащего на полу.
Они услышали хлопанье дверей, громкие голоса и шаги наверху. С треском поднялась крышка подвального люка, и голос капитана Астахова прокричал:
— Санек, ты живой?
Глава 34Исповедь. Точки над i
— Он сказал, что убьет тебя, если я с ним не уеду.
Голова Виты лежала на плече Шибаева. Они снова говорили о том, что произошло. А о чем еще они могли говорить? Они лежали в ее маленькой спальне; за окном была ночь. Как когда-то… Ночью легче разговаривать и делать признания.
— И ты согласилась?
— Да. Он страшный человек. Ему ничего не стоило убить. А я… Наверное, мне нужно уехать. Инга умерла из-за меня. Она меня ненавидела, и я желала ей смерти. Я видела перед собой картинку: она выпивает яд, я прихожу утром, а она мертвая. Я все время представляла, что насыпаю яд ей в вино, протягиваю и смотрю, как она пьет. А внутри меня — злая радость: она умрет! Я такая же, как отец…
— От чьих-то желаний еще никто не умер. Ее смерть была случайностью. Снотворное и алкоголь — опасная смесь. Ее нужно было лечить. Если человек слышит ночью шаги и музыку, ему нужна помощь.
— Ты думаешь, она была ненормальная?
Шибаев пожал плечами:
— Я уверен, что в доме никого не было.
— А кукла откуда?
— Если она держала ее в собственной постели, то только по одной причине: она сама ее туда положила. Чужих там не было, поверь.
Он пытался ее успокоить. Он не собирался рассказывать ей о странном парне Кирилле, которого Валентин Петрович называл сынком. Он всматривался в девушку, пытаясь понять, что она помнит. Похоже, ничего. Кирилл, искусственно созданный психологический гомункул, странное существо, мстящее за сестру. Вызванное к жизни другим странным и страшным существом, убийцей с даром проникать своими щупальцами в сознание и нажимать на болевые точки. А потом предлагать свои услуги по устранению проблем и болевых точек — постылых жен. Или мужей. Или конкурентов. Кого угодно. Не бесплатно. Мастерски заметая следы, маскируя убийства под случайные смерти. Он следил за Витой, он все о ней знал, он все время оставался в городе. Он рассказал ей об умершем брате, вызывая в ней чувство вины. Он поставил гадкий эксперимент, подтолкнув ее сознание к отождествлению себя с воображаемым братом. Выпустил странное существо, фантом, в реальный мир. У него действительно был дар. Зачем? Напугать Виту и смотреть, как она мучается? Или это тоска по нерожденному сыну? Или усталость от одиночества? Возможно, ему казалось, что теперь у него двое детей. А может, просто любопытство. Прикасался щупальцем и смотрел, как корчится жертва. Как любимая дочка Виктория превращается в любимого сына Кирилла. А он хозяин обоих, над моралью, сверхчеловек из космоса. Милует и мучит. Расчесывает волосы. Удерживает руку над пламенем свечки. Любит. Устраняет соперников, с легкостью убивая — машиной, ядом, ножом.