Мне страшно, пап.
Скоро все кончится, милая. И скорее всего ты больше уже никогда не увидишь ничего подобного. Так что ты лучше смотри, ничего не бойся и наслаждайся моментом.
Она посмотрела в телескоп и не увидела ничего.
«Друзья говорят, что я слишком сильно люблю…»
Пап? Папуля. Оно исчезло. Можно я…
Да, теперь можно, но когда я скажу «хватит» – это значит хватит, и ты не будешь спорить, поняла?
Она все поняла. Ведь она знала, что можно сжечь сетчатку и даже этого не почувствовать, а потом будет уже слишком поздно, чтобы как-то помочь. И это было гораздо страшнее старого филина в лесу. Но даже такая опасность не заставит ее упустить – возможно, единственный в жизни – шанс посмотреть на полное солнечное затмение хоть одним глазком.
Но кажется мне… кажется мне… – с фанатичным жаром пел Марвин, – что только так и надо любить…
Том Махо дал дочери одну кухонную прихватку и три сложенных вместе стеклышка. Он тяжело дышал, и Джесси вдруг стало его жалко. Да, он тоже испугался затмения, но он был взрослым и, конечно, никоим образом не должен был показывать свой страх. Похоже, быть взрослым – очень тяжело. Она хотела обернуться и успокоить его, но потом решила, что ему будет только хуже, и он почувствует себя глупо… Джесси прекрасно это понимала, ведь она сама больше всего на свете ненавидела чувствовать себя глупой. Она взяла стеклышки и поднесла их к глазу.
Так что, девочки, согласитесь, так быть не должно. И я хочу слышать от вас только «Да», – надрывался Марвин.
То, что Джесси увидела через стеклышки…
Глава 17
В этот момент Джесси, прикованная наручниками к кровати в летнем домике на северном берегу озера Кашвакамак – Джесси, которой было не десять, а тридцать девять и которая уже как двенадцать часов стала вдовой, – осознала две вещи. Во-первых, она спала. А во-вторых, затмение ей не снилось; скорее она переживала его вновь. Сначала она действительно думала, что это был только сон – как и тот, о дне рождения Вилла. Ведь некоторые из присутствующих там гостей были уже мертвы, а других Джесси не видела много лет. Да, это новое порождение ее сознания было таким же призрачным и нереальным, как и тот первый сон… но это было неверным сравнением, потому что и весь тот день был нереальным и призрачным. Сначала – затмение, а потом отец…
Нет уж, все, – оборвала себя Джесси. – Хватит.
Она попыталась вырваться из плена сна или воспоминаний. Ее мысленное усилие переросло в физическое, и она задергалась на кровати. Цепи наручников гулко позвякивали, пока она металась из стороны в сторону. Ей почти удалось освободиться от этого навязчивого кошмара, но лишь на мгновение. Она могла это сделать и наверняка бы сделала, но в самый последний момент передумала. Ее остановил непреодолимый, всепоглощающий ужас перед темной фигурой в углу. По сравнению с ней все, что произошло в тот день на террасе, было просто веселенькой сказочкой. Если, конечно, страшный ночной гость все еще был здесь. Если она сейчас проснется и…
А может, не стоит пока просыпаться?
И скорее всего ее заставило передумать не только желание спрятаться во сне. Какая-то ее часть была убеждена, что лучше дойти до конца – чтобы раз и навсегда покончить с этим кошмаром, чего бы ей это ни стоило.
Она успокоилась и легла на подушку. Глаза закрыты, разведенные руки подняты, как у жертвы на алтаре, бледное лицо напряжено.
– И особенно вы, девчонки, – прошептала она в темноту. – Особенно все вы, девчонки.
И опять наступил страшный день затмения.
Глава 18
То, что Джесси увидела через «смотрелку» и солнцезащитные очки, было настолько странно и ужасно, что поначалу ее сознание просто отказалось это воспринимать. Казалось, что на небе вдруг выросла огромная круглая родинка, как на подбородке у Энн Фрэнсис.
Если я разговариваю во сне, так это потому, что я уже неделю не видел свою крошку…
В этот момент Джесси почувствовала руку отца на своей правой груди. Он нежно сдавил ее, потом накрыл рукой левую и снова вернулся к правой, как будто сравнивая. Он пыхтел ей прямо в ухо, как паровой двигатель. И Джесси снова почувствовала что-то твердое, упирающееся ей в попку.
Где мне найти свидетеля? – заходился Марвин Гей. – Свидетеля, свидетеля!
Папуля, с тобой все в порядке?
Она почувствовала легкое покалывание в груди. Внутри все снова перевернулось от двух противоречивых чувств – удовольствия и боли. Жареная индейка в сладкой глазури с шоколадным соусом… но на этот раз в них вплелись тревога и смущение.
Да, – ответил он совершенно чужим голосом. – Да, все в порядке, только не оглядывайся. – Он дернулся. Убрал руку с ее груди, а та, что была на бедре, поползла выше, задирая подол сарафанчика.
Папочка, что ты делаешь?
В ее вопросе было скорее любопытство, чем страх. Но и страх тоже проскальзывал в ее тоне, словно ярко-красная нить на белом полотне. А в небе цвета индиго полыхали отблески света, окружая темный диск солнца алым пламенем.
Ты меня любишь, малыш?
Да, конечно…
Тогда ничего не бойся. Я тебе никогда не сделаю ничего плохого. Я хочу приласкать тебя. Просто смотри на затмение и дай мне тебя приласкать…
Мне что-то не хочется, папочка. – Джесси все больше смущалась, а красная нить страха становилась все толще. – Я боюсь обжечь глаза, обжечь эту, ну как там она называется.
Но думаю я, – пел Марвин, – жизнь пуста, если любимой нет рядом; и я останусь с ней навсегда.
Не беспокойся, – теперь он уже задыхался. – У тебя есть еще секунд двадцать. Как минимум. Так что не переживай. И не оборачивайся.
Джесси услышала щелчок резинки. Но ее трусики были на месте. Платье задралось почти до пояса.
Ты меня любишь? – снова спросил он. И хотя у нее появилось страшное предчувствие, что такой простой и правильный ответ сейчас станет неверным, но у нее не было выбора – ей было всего десять лет. И она ответила, что любит.
Свидетеля, свидетеля! – молил Марвин, затихая.
Отец дернулся, и эта твердая штука еще сильнее уперлась ей в попу. И Джесси вдруг поняла, что это уж точно не рукоятка отвертки или молотка из ящика с инструментами в кладовке. И ощущение тревоги на миг сменилось чувством мстительного удовольствия. И предназначалось оно скорее матери, чем отцу.
Так тебе и надо, это все потому, что ты меня не любишь, – подумала Джесси, разглядывая темный диск на небе через несколько слоев закопченного стеклышка. – Вот что мы обе с тобой получили. – А потом все начало расплываться в глазах, и удовольствие испарилось. Осталось лишь пронизывающее чувство тревоги. О Боже, – подумала Джесси. – Это сетчатка… Наверное, я обожгла сетчатку.
Рука на бедре скользнула ей между ног и накрыла промежность. Он не должен так делать, подумала Джесси. Совершенно неподходящее место для его руки. Если, конечно, он не…
Он ласкает тебя, – внезапно воскликнул голос внутри головы.
Позже – во взрослой жизни – этот голос, который она окрестит примерной женушкой, не раз ее раздражал. Иногда предостерегал, часто обвинял и почти всегда что-нибудь отрицал. Все неприятное, унизительное, болезненное – все со временем пройдет, если усердно не обращать на это внимания. Таким было жизненное кредо женушки. Этот голос с ослиным упрямством утверждал, что черное – это белое, и наоборот. Иногда даже (в особенности в одиннадцать и двенадцать лет, тогда Джесси еще называла этот голос мисс Петри, в честь учительницы во втором классе) она зажимала уши руками, чтобы не слышать этот рассудительный голос. Но это было бесполезно, ведь он звучал с той стороны ушей, куда Джесси попросту не могла добраться. Но в те минуты растущего смятения, когда над восточной частью штата Мэн погасло солнце, а звезды горели в глубинах озера Дак-Скор – именно тогда, когда маленькая Джесси поняла (вроде как), что делает рука отца у нее между ног, – этот голос был пропитан лишь добротой и практичностью. И она с паническим облегчением ухватилась за его слова.
Он всего лишь ласкает тебя, Джесси, просто ласкает и ничего больше.
Ты уверена? – беззвучно крикнула она в ответ.
Да, – твердо ответил голос. И с течением лет Джесси поймет, что этот голос почти всегда уверен, и не важно, прав он или нет. – Папа считает, что все это шутка, только и всего. Он даже не подозревает, что это пугает тебя, так что не открывай рта, а то испортишь этот чудесный день. Это все ерунда.
Не верь ей, лапуля! – вступил в разговор новый суровый голос. – Иногда он ведет себя так, словно ты его девушка, черт побери, а не дочь. И именно так он ведет себя и сейчас! Он не ласкает тебя, Джесси! Он тебя трахает!
Она была почти уверена, что все это вранье, потому что это странное и запрещенное слово со школьного двора относилось к действию, которое нельзя совершить только рукой. Но сомнения все равно оставались. С внезапным ужасом она вспомнила, как Карен Окойн рассказывала, что ни в коем случае нельзя позволять мальчику засунуть язык тебе в рот, потому что из-за этого в горле может завестись ребенок. Карен говорила, что иногда такое случается, и девушка, которая попробует вытошнить из себя ребенка, скорее всего умрет, и ребенок тоже умрет. Я никогда не позволю мальчику поцеловать себя по-французски, – сказала Карен, – может быть, я полежу на нем, если буду очень сильно его любить, но я не хочу, чтобы у меня в горле завелся ребенок. Как же я тогда буду ЕСТЬ?
В тот раз эта теория беременности показалась Джесси совершенно безумной. Кому, как не Карен Окойн, которую вечно мучил вопрос, выключается ли свет в холодильнике, когда ты закрываешь дверь, могла прийти в голову такая дребедень?! Но теперь, как ни странно, эта бредовая мысль показалась ей очень логичной. Представь,