действительно обхохочешься, – как ты боялась, что забеременеешь от того, что тебе на трусы попало немного спермы.
Но как бы там ни было, авторы многих статей по травматической психологии утверждали, что человеческий разум реагирует на сильные травмы в точности так, как кальмар реагирует на опасность – выпускает струю чернил, которые затемняют пространство вокруг него. Ты знаешь, что что-то с тобой случилось и что это было не самым приятным переживанием, но больше ты ничего не помнишь. А если пытаешься вспомнить, то видишь лишь мутную черноту – чернильное облако. Об этом говорили многие люди, чьи случаи были рассмотрены в психологической литературе по данной теме: жертвы изнасилований, пострадавшие в автомобильных авариях, люди, обгоревшие на пожаре, и даже одна девушка-парашютистка, у которой не раскрылся парашют, но которая все-таки – чудом – выжила, потому что упала в мягкое болото.
Что вы чувствовали, когда падали? – спросили у этой парашютистки. – О чем вы подумали в тот момент, когда поняли, что ваш парашют не раскрылся и уже не раскроется? И она ответила: Я не помню. Я помню, как наш инструктор похлопал меня по плечу… кажется, помню, как шагнула из люка… а потом я очнулась уже на носилках и спросила у одного из ребят, которые заносили меня в машину «скорой помощи», сильно я ранена или нет. А что было между – не помню. Наверное, я молилась. Но точно не знаю… не помню …
А может быть, помнишь, подруга-парашютистка, подумала Джесси. Просто не хочешь об этом рассказывать. Как я сама помню, но не хочу никому говорить. И может быть, даже по тем же причинам. И вообще, есть у меня подозрение, что все люди, якобы страдающие амнезией, о которых я читала в этих психологических книжках, на самом деле все помнят.
Может быть. Кто их там знает… Но факт остается фактом: Джесси помнила все, что с ней происходило в те двадцать восемь часов, пока она пролежала, прикованная наручниками к кровати, – начиная с того, как Джералд защелкнул замок на втором наручнике, и заканчивая тем последним, кошмарным моментом, когда она глянула в зеркало заднего вида и увидела, что ее темный гость сидит на заднем сиденье и глядит на нее в упор. Она помнила все. Днем это были просто воспоминания, а по ночам они воплощались в страшные сны, в которых стакан с водой падал с полки на пол, когда Джесси пыталась его достать; в которых бродячий пес с презрением воротил нос от остывшей закуски на полу и вострился на горячее блюдо на кровати; в которых жуткий ночной гость спрашивал у нее «Ты меня любишь, малыш?» папиным голосом, и из его напряженного члена била струя густой белой спермы… только это была не сперма, а могильные черви.
Но вспоминать что-то и переживать это заново – вовсе не означает, что ты обязан кому-то об этом рассказывать, пусть даже от воспоминаний тебя бросает в дрожь, а по ночам тебе снятся кошмары и ты просыпаешься от собственного крика. С прошлого октября Джесси сбросила десять фунтов (на самом деле, наверное, все семнадцать, но она очень старалась себя убедить, что все не так страшно, как кажется), опять начала курить (полторы пачки в день плюс самокрутка размером с хорошую сигару перед сном) и совершенно слиняла с лица, то есть, проще сказать, подурнела. И в довершение ко всему у нее стали седеть все волосы. Именно все, а не только на висках. Это было легко поправить – в конце концов она закрашивает седину уже, наверное, лет пять, – но пока что она не нашла в себе сил позвонить в парикмахерскую и записаться к мастеру. Да и потом… для кого ей прихорашиваться? Не пойдет же она в самом деле на какой-нибудь бал знакомств для «одиноких сердец» и не станет знакомиться с мужиками в баре.
А что, неплохая идея, – усмехнулась она про себя. – Какой-нибудь интересный мужчина подсядет ко мне и спросит, можно ему угостить меня выпивкой, а я скажу «да», а потом, пока мы будем дожидаться заказа, я скажу ему – этак небрежно, как бы между прочим, – что мне сегодня приснился отец, который кончал мне на трусики, но только не спермой, а могильными червями. При таком интересном развитии разговора он меня сразу потащит к себе на квартиру. И даже не попросит справку, что я не больна СПИДом.
В середине ноября, когда она наконец-то поверила в то, что полиция на самом деле оставила ее в покое, а сексуальная подоплека всей этой истории уже точно не попадет в газеты (поверить в это последнее было непросто, потому что больше всего Джесси боялась огласки), она решила опять походить на сеансы к Норе Кэллиган. Она и сама не знала почему. Может быть, потому что ей вовсе не улыбалось просидеть в одиночестве весь остаток жизни, куря сигареты одну за одной и предаваясь тяжелым думам. Только теперь она начала задумываться, что ее жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, если бы еще тогда она нашла в себе силы рассказать Норе о том, что случилось с ней в день затмения. Или если бы в тот вечер в Ньювортской церкви разных конфессий, когда они с Рут объяснялись на кухне, туда не вошла та девушка… может быть, это бы ничего не изменило… но может быть, и изменило бы.
Может быть, даже многое.
Поэтому она набрала номер ассоциации «Новое сегодня – новое завтра» портлендского объединения психотерапевтов, занимающихся частной практикой, в котором состояла Нора, и была потрясена до глубины души, когда ей сказали, что Нора еще год назад умерла от лейкемии – у нее была скрытая форма болезни, которая не проявляла себя никак, пока не стало уже слишком поздно что-либо предпринимать. Девушка, которая сняла трубку, спросила, не хочет ли Джесси встретиться с Лорель Стивенсон, тоже очень хорошим специалистом. Джесси помнила эту Лорель – высокую темноволосую и черноглазую красавицу, которая носила туфли на высоченных шпильках и производила впечатление женщины, которая получает удовольствие от секса исключительно в позе «женщина сверху». Она ответила, что подумает. И на этом ее эпопея с консультацией у психоаналитика благополучно закончилась.
За те три месяца, которые прошли с того дня, когда Джесси узнала о смерти Норы, у нее случались и светлые дни (когда она просто боялась), и дни просто кошмарные (когда она впадала в панический ужас при одной только мысли о том, чтобы выйти из комнаты, не говоря уже о том, чтобы выйти из дома), но только Брендон Майлерон слышал что-то более или менее близкое к полной истории о том, что случилось на озере, иными словами – что было «самого неприятного в жизни Джесси Махо»… и Брендон поверил далеко не всему, что она говорила. Посочувствовал, да. Но не поверил. По крайней мере не сразу. Да и кто сразу бы поверил в такой откровенный бред?!
– Никакой жемчужной сережки там не было, – доложил он ей через день после того, как она решилась ему рассказать про ночного гостя с узким белым лицом. – И следа у двери тоже. Во всяком случае, в полицейских протоколах об этом не упоминается.
Джесси пожала плечами и ничего не сказала. Она могла бы сказать очень многое, но сочла за лучшее промолчать. Так было спокойнее. После всего, что она пережила в летнем домике на озере, ей очень нужен был друг, а Брендон был самой что ни на есть подходящей кандидатурой. И ей не хотелось его отпугнуть своими безумными речами.
И была еще одна причина. Очень простая причина: может быть, Брендон был прав. Может быть, ее темный гость и вправду был всего-навсего порождением игры лунного света и ночных теней.
Мало-помалу Джесси удалось убедить себя – по крайней мере пока она бодрствовала и не мучилась кошмарами, – что так все и было на самом деле. Ее космический ковбой был просто фигуркой из театра теней, но только не вырезанной из бумаги, а сотканной из теней, дрожащих на ветру, и ее собственного воспаленного воображения. Но Джесси ни в чем себя не винила и не считала придурочной. Наоборот. Если бы не ее бурное воображение, она в жизни бы не додумалась, как достать стакан… но даже если бы паче чаяния у нее получилось достать стакан, ей бы и в голову не пришло приспособить подписную карточку под соломинку для питья. Нет, ее воображение более чем заслужило право на маленькие капризы в виде галлюцинаций. Самое главное – не забывать, что в ту ночь она была одна. Джесси была твердо убеждена, что если выздоровление вообще начнется, то начнется оно с умения отделять реальность от фантазии. Что-то подобное она сказала и Брендону. Он улыбнулся, обнял ее, поцеловал в висок и сказал, что она и так уже выздоравливает и вообще замечательно держится.
А потом – не далее как в прошлую пятницу – ей на глаза попалась одна статья в разделе окружных новостей в «Пресс-геральд», и все ее здравые предположения и мудрые выводы начали рушиться… и так все и рушились по мере того, как история Раймона Эндрю Жобера обрастала подробностями и постепенно переместилась на первые полосы всех окружных газет. А вчера… ровно через неделю после той первой статьи про Жобера в новостной колонке…
В дверь постучали, и первой реакцией Джесси был – как всегда – инстинктивный страх. Она испугалась буквально на миг, страх почти сразу прошел… но он все-таки был.
– Мэгги, это ты?
– А кто же еще, мэм.
– Входи.
Меган Лендис, домработница, которую Джесси наняла в декабре (когда ей пришел первый чек на солидную сумму из страховой компании), вошла в комнату со стаканом молока на подносе. Рядом со стаканом лежала маленькая таблетка: розовая с серым. Стоило Джесси только взглянуть на стакан, как ее правое запястье жутко зачесалось. Такое случалось не каждый раз, но достаточно часто. Хорошо еще, что прекратились судороги и эти кошмарные боли, когда тебе кажется, что с тебя по-живому сдирают кожу; а ведь еще незадолго до Рождества Джесси начала уже всерьез опасаться, что ей теперь до конца жизни придется пить из пластиковых стаканчиков.
– Как твоя правая лапка? – спросила Мэгги, как будто Джессина чесотка передалась и ей посредством некоей сенсорной телепатии. И Джесси совсем не считала такую идею бредовой. Ее иной раз немного пугали вопросы Мэгги – как и ее потрясающая интуиция, – но она никогда не считала, что все это вздор и бред.