Луиза Савойская добилась настоящего успеха в своей внешней политике. 30 августа мирное соглашение (в котором кардинал Вулси был одним из главных переговорщиков, а Томас Болейн одним из подписантов) восстановило согласие с Англией. Она также отправила послов в Константинополь к султану Оттоманской империи Сулейману Великолепному с предупреждением, что, если он не окажет помощи Франции, Карл V скоро станет «властелином мира». Правда, одна из инициатив Луизы доставила проблемы другой даме.
Маргарита Австрийская приветствовала известия о победе при Павии государственной демонстрацией ликования: фейерверками, шествиями и благодарственными молебнами. Тем не менее ее беспокоило, что уязвимо расположенным Нидерландам может угрожать альянс между Францией и Англией. Соответственно она откликнулась, когда Луиза Савойская прислала в Нидерланды своего помощника, чтобы договориться о полугодовом перемирии. Однако Карл пришел в ярость, услышав, что Маргарита заключила перемирие для подвластных ей территорий, не дождавшись от него представления общего плана: «Не могу скрывать от вас, мадам, что я счел очень странным и весьма неприятным, что это было сделано без учета моих намерений и до получения от меня инструкций и полномочий», – написал он 15 августа. Его договор касательно приостановки военных действий следовало опубликовать немедленно, а ее соглашение рассматривать как «недействительное и аннулированное… потому что я твердо решил лишить его всякой силы и значения». Она по-прежнему его «дорогая мать и тетя», но тем не менее…
Вулси тоже раздосадовало, что Маргарита Австрийская заключила мир с Францией, не обсудив дела с ним. «Я никогда не думал, что после стольких сделанных мадам обещаний и заявлений она первая их нарушит, – сказал кардинал имперским посланникам. – Сложности и неопределенности сложившейся ситуации, которые, как говорят, заставили мадам предпринять этот шаг, не могут служить ему оправданием…»
Находившийся в плену Франциск, напротив, встретил документы, доставленные ему послом Маргариты Австрийской, с радостью и благодарностью. Он передал все вопросы сестре Маргарите Наваррской, которая отправилась в Мадрид на переговоры о мире и освобождении Франциска. Сам Франциск отказался вступать в переговоры, настаивая, что следует ждать прибытия его сестры. Это была благоприятная возможность для Маргариты, и она заявила, что «не пожалеет себя», чтобы помочь брату.
К этому моменту ее уже ничего не связывало. Супруг Маргариты Алансон, практически единственный из дворян, кто избежал гибели в битве при Павии, на обратном пути во Францию был встречен улюлюканьем толпы; его обвиняли и в том, что он приказал отступать, когда в этом не было необходимости, и в том, что он бежал с поля боя. Маргарита писала, что он, «пленник своей свободы», теперь живет как «живой труп». Неизвестно, винила она его или нет (похоже, что ее мать считала Алансона виновным), но Маргарита ухаживала за мужем, когда он смертельно заболел, а после смерти супруга написала Франциску, что ее скорбь «заставила забыть все на свете». Однако три дня спустя Маргарита старательно восстанавливалась, чтобы не огорчать Луизу. «Мне будет хуже, видя, что я бесполезна для вас, – говорила она Франциску, – если буду доставлять беспокойство человеку, который так много делает для вас и вашего дела».
В июле она получила охранную грамоту для проезда по землям империи и снова написала Франциску (троица поддерживала быстрый обмен новостями и стихотворениями), что «страх смерти, попадания в тюрьму и любых других зол стал теперь таким привычным, что для меня это и есть свобода, жизнь, здоровье, слава и честь. Мне кажется, что через них могу разделить вашу судьбу, которую если б могла, то всю взяла бы на себя». Однако к моменту, когда она приготовилась отплыть в конце августа, волнение в Средиземном море стало таким сильным, что вся свита страдала морской болезнью. Сойдя на берег, она ехала по Испании в сопровождении почетного караула, посланного за ней императором. В дороге пришло известие, что Франциск серьезно заболел; новость заставила ее еще больше ускориться. В день Маргарита проезжала 10–12 лье, пока не пришлось оставить большинство ее слуг. «Я не могу избавиться от страха не успеть что-то доделать», – писала она.
Подъезжая к Мадриду, она отправила еще одно письмо товарищу Франциска Монморанси, что «никогда до сих пор не понимала до конца, что такое брат, и никогда не думала, что могу так сильно его любить!». Добравшись до места 19 сентября, она обнаружила, что доктора уже поставили на Франциске крест. Маргарита с ними не согласилась. Один из посланников Луизы Савойской в Мадриде описывал, как она «просила всех придворных короля и ее собственную свиту молиться Господу о его здоровье. Они все причастились и потом отстояли мессу в спальне короля… После мессы миледи герцогиня подала королю просвирку, чтобы он мог причаститься…».
Франциску удалось проглотить освященный кусочек, а Маргарита доела остальное. С этого времени лихорадка Франциска пошла на спад. (Вероятно, прорвался нарыв на голове.) Маргарита отправила гонца с приказом гнать лошадь, пока она не падет под ним, к матери, от которой до того времени скрывали болезнь Франциска. Луиза же написала Маргарите о своем «воскрешении»: мысль об опасности для жизни Франциска бросила ее в «страдания и смерть».
Усердный уход Маргариты (или ее молитвы), возможно, вернули Франциска к жизни, но ее переговоры о мире с императором в Толедо, ее дипломатические усилия были менее успешны. Карла V предупредили, что не следует принимать Маргариту лично: «Вы молоды, а она вдова и приходит… чтобы видеть и быть на виду». Карл предписал, что они двое встретятся «наедине в зале, а одна из моих фрейлин будет охранять дверь». Маргарита нашла императора «довольно холодным»; он оттолкнул ее, сказав, что ему придется проконсультироваться со своим советом. Дело пошло лучше с сестрой императора Элеонорой, она была одной из девочек, которых растила Маргарита Австрийская. Теперь овдовевшая королева Португалии вернулась жить при дворе своего брата. Дамы проговорили до глубокой ночи, но когда в последующие дни Маргарита попыталась использовать Элеонору в качестве канала связи, ничего не получилось: «они держат ее на коротком поводке».
Ни одно из предложений, которые Маргарита смогла сделать Карлу V, не оказалось приемлемым. Переговоры приостановили, и Маргарита проводила дни, посещая женские монастыри, чтобы помолиться и получить утешение. Следующая попытка переговоров, почти через месяц, снова провалилась. Камнем преткновения всегда становилось нежелание Франции возвращать Бургундию, а Карл ясно дал понять, что не намеревается освобождать Франциска только за деньги. В начале декабря, когда срок перемирия почти истек, Маргарите пришлось уезжать во Францию без обещания освободить брата. Она практически с истеричной частотой посылала по несколько писем в день, чтобы удостовериться, что брат не хочет ее возврата к переговорам [см. Комментарий к источникам].
Она очень расстроилась, потерпев поражение в этой самой главной миссии своей жизни. Маргарита написала Монморанси, что «чем дальше я еду, тем печальнее становлюсь, понимая, что я не подхожу для помощи тому, кто заслуживает помощи». Сама поездка была утомительной, строгие условия выданной ей охранной грамоты подразумевали, что «каждый день в течение месяца я садилась в седло в шесть часов утра и добиралась до цели уже ночью».
Именно Луиза Савойская приняла решение, что даже Бургундию (вместе с притязаниями Франциска на итальянские земли и другие приграничные территории) стоит отдать, чтобы освободить Франциска из начинавшего казаться вечным плена. Ранее имперский посол писал, что она – единственная, кто может проявить какую-то гибкость в этом вопросе, хотя Маргарита, отправляясь на север, тоже убеждала Франциска: «Пусть тебя не сдерживают земли и дети, потому что твое королевство нуждается в тебе». Мадридский договор, подписанный в первые недели 1526 года, предусматривал, что французский король будет немедленно освобожден, что он женится на сестре императора Элеоноре, а двое его старших сыновей, шести и восьми лет, отправятся к Карлу V в качестве заложников.
При встрече со своей будущей невестой Элеонорой Франциск вел себя во всех отношениях любезно, но он уже сделал тайное заявление, дезавуирующее все данные под давлением обещания. Он не собирался выполнять условия договора. Тем не менее 17 марта после скрупулезных переговоров две лодки направились друг к другу от берегов пограничной реки Бидасоа. На стоящей на якоре посередине реки барке лодки поменялись пассажирами: Франциск отправился в Байонну, где его ждали мать, сестра и министры, а два его маленьких сына – в Испанию, занять место своего отца в плену.
События в Европе неизбежно оказывали влияние на Англию и двух женщин, близких к Генриху VIII. Первой это ощутила Екатерина Арагонская. Сначала Генрих отреагировал на известия из Павии в начале 1525 года, конечно, радостно. Победа его союзника, по мнению Генриха, сулила исполнение его давней мечты – возрождения английской власти во Франции. Столь же счастливая Екатерина Арагонская написала племяннику о своей «великой радости и удовольствии», напоминая Карлу V, что ее супруг был, как она выразилась, его «постоянным и верным союзником», и убеждая, что «от продолжения такой дружбы и союзничества можно ожидать наилучших результатов». Однако ликование оказалось преждевременным.
Вместо этого вскоре выяснилось, что передел власти в Европе (с господством Габсбурга Карла над униженной Францией) означает, что Генрих лишился своей ценной, шаткой позиции хранителя баланса сил. Карл больше не нуждался в нем (более того, знал, что Генрих не пожертвовал ни солдат, ни денег на ту победу, от которой надеялся получить столько выгод). Летом того года Карл потребовал, чтобы Генрих либо отправил свою девятилетнюю дочь Марию в Испанию, где она познакомится с обычаями страны в порядке подготовки к свадьбе, либо освободил его от обязательств по контракту. Возраст Марии составлял часть проблемы, как подробно объяснил Карл. Не только он в свои 25 лет хотел стал отцом семейства, но и взрослая невеста являлась (учитывая склонность Габсбургов к регентам женского пола) наилучшим решением важной проблемы: кто станет регентом, чтобы править Испанией, пока он будет находиться в Италии?