«В заключение, дочь моя, – писала Анна де Божё, – как хороший совет и общее правило, постарайся, чтобы все твои мечты, занятия, потребности и желания были во Христе и во имя Его, ожидай Божьей благодати и праведной воли Божией в великом смирении сердца». Однако она писала эти слова во времена, когда пожелания Господа не казались предметом для тех сомнений, с какими столкнулись ее читатели в первые десятилетия XVI века.
Религиозный раскол становился все острее. Во Франции 1 июня 1528 года, когда Маргарита была погружена в свою беременность, экстремистские реформисты повредили общественную статую Богородицы с младенцем; акт вандализма вызвал всеобщее возмущение. Когда в такой обстановке через несколько месяцев возобновился суд над Луи де Беркеном, Маргарита написала брату в защиту «бедного Беркена». Однако ученого приговорили к пожизненному заключению и прокалыванию языка. Беркен сделал ошибку, обратившись с апелляцией в Парижский парламент. Парламентарии приняли решение его казнить. Поскольку Франциск в тот момент находился в отъезде, руки Маргариты были связаны. Беркена заживо сожгли вместе с его книгами. Маргарита оставалась благонравной католичкой, хотя и реформистского толка. Несмотря на то что некоторые люди из круга католиков-реформистов в Мо, которых она поддерживала, присоединились к новой вере, другие осуждали Лютера еще в начале десятилетия. Однако занимать умеренную позицию становилось сложнее.
В Нидерландах Маргарита Австрийская тоже подавляла лютерaнство, запрещая собираться группами для изучения Библии, что, по ее мнению, отдаляло народ от «почитания священных обрядов, благоговения по отношению к Божьей Матери и святым». В начале десятилетия она выпроводила главного инквизитора Нидерландов, которого считала слишком жестоким и властным, но в 1525 году были назначены новые инквизиторы с еще более обширными полномочиями. В следующем, 1526 году ее посол получил указание сказать Карлу, что его тетя «проявляет огромное рвение» в попытках уничтожить лютерaн.
Религиозный раскол в христианском мире, по всей вероятности, подтолкнул правителей Европы к прекращению их большой игры в междоусобные войны, которые истощили все страны и казну каждой страны. К той же цели, причем еще более решительно, сподвигала постоянно нарастающая угроза извне: исламская Оттоманская империя на восточной границе Европы.
В начале 1528 года Вулси убеждал Маргариту Австрийскую использовать свое влияние для установления всеобщего мира. Тем не менее первые шаги, наверное, были предприняты другими. В октябре государственный секретарь Маргариты, находясь в Париже, был вызван к Луизе Савойской, которая сказала ему о своем большом стремлении к миру и поручила сообщить об этом Маргарите. Луиза также отправила в Мехелен собственного секретаря Байярта.
Маргарита Австрийская набивала себе цену; возможно, из реального отсутствия интереса (военные дела ее племянника Карла V шли лучше, чем у сына Луизы Савойской), а может быть, просто потому, что была хорошим тактиком, ставя Луизу в положение просителя. Сомневающимся тоном она сказала английскому послу при своем дворе, что, «учитывая гневную переписку государей между собой, она считает маловероятным, что дело удастся скоро умиротворить».
Двумя днями позже, когда французский эмиссар снова пришел к Маргарите, она лишь допустила, что если по какой-либо причине она изменит свое мнение, Луизе потребуется представить очень веские причины, почему императору следует выслушать ее. Через пять недель Байярт вернулся в Мехелен с четкими планами от Луизы и предложением им с Маргаритой провести личную встречу.
Переговоры топтались на месте. Первое (и второе) предложение Луизы Савойской об условиях мирного договора совет Маргариты Австрийской посчитал «каверзным и неоднозначным»; изменения, внесенные Луизой в отредактированный вариант, нидерландские послы решительно отвергли. Даже когда между двумя дамами, или их переговорщиками, был достигнут компромисс, Луизе пришлось приложить усилия, чтобы объяснить присутствие голландцев в Париже своему сыну, с которым она пока не обсуждала этого дела, а послам, которые с трудностями пробирались в Испанию, только предстояло убедить Карла.
Однако Карл, наверное неожиданно, предоставил своей тете неограниченные полномочия. Мирный договор (по крайней мере, так называемый «Дамский мир») явно был идеей, для которой пришло время.
В течение важнейшего 1529 года на небольшой сцене, включавшей в себя обе стороны Ла-Манша, одновременно разыгрывались две драмы. Поразительно, но в центре событий и там, и там находились женщины. В континентальной Европе две дамы сошлись в поисках мирного урегулирования, а в Англии две другие столкнулись в личном противостоянии.
3 января 1529 года Маргарита Австрийская написала письмо своему главному камергеру, особо развернув мысль о том, что мирный договор между ее племянником, императором Карлом V, и Францией получит больше шансов на заключение, если его будут обсуждать дамы. Ни один из двух государей, ни Карл V, ни Франциск I, писала она, не может рисковать своей честью, первым начиная разговор о восстановлении мира. Однако «с другой стороны, дамам так легко… согласованно действовать в попытках предотвратить общее разрушение христианского мира и сделать первый шаг в таком предприятии!». Не кто иной, как авторитетная Кристина де Пизан, утверждала, что переговоры о мире – женская сфера деятельности.
19«Дамы прекрасно могут выступить вперед»
Нидерланды, Англия, январь – июнь 1529 г.
Правители-мужчины могут опасаться поступиться честью, если выкажут чрезмерную готовность забыть о причинах войны, писала Маргарита, «а дамы прекрасно могут выступить вперед и принять меры, отбросив личную ненависть и жажду мести ради более благородного принципа благополучия народов». Кроме того, королю Франции и императору пришлось бы отвечать перед своими друзьями и союзниками (прежде всего перед Англией) за все, о чем бы они ни договорились, а позволив родственницам выполнить за них эту работу, они «снимут с себя всякую ответственность».
Выражение Маргариты Австрийской – «общее разрушение христианского мира», пожалуй, здесь занимает определяющее место: оттоманская угроза оказывала огромное влияние на умы всех и каждого. Действительно, когда позже весной снова начались боевые действия, турецкое наступление в Европу усилило необходимость этого мероприятия. Той весной Маргарита старалась вовлечь в дело всех. 15 мая она сказала потенциально недоверчивому Генриху VIII, что Луиза Савойская часто призывает ее к переговорам о мире, и Маргарита поняла, что у нее нет выбора, и придется выслушать Луизу. Она «не сомневается», что король Генрих будет рад услышать такие новости. 26 мая она написала тайнописью племяннику, что встреча с Луизой Французской согласована, но важно держать Англию в спокойствии.
В постскриптуме на следующий день она добавила, что от Екатерины Арагонской только что прибыл курьер с известием, что Генрих продвигается вперед с судебным разбирательством дела о разводе, и Екатерине срочно требуется, чтобы Маргарита прислала своих юристов. На этом этапе явная поддержка Екатерины вполне могла бы помешать дипломатическим усилиям Маргариты, тем не менее она попросила дать консультацию в интересах Екатерины. 26 мая она написала Карлу V, что «посылает в Малин [Мехелен], чтобы узнать точку зрения опытных адвокатов на этот счет… бедная королева очень растеряна, и никто в Англии не осмеливается браться за ее защиту против воли короля».
Однако история «Дамского мира» перебивалась историями двух других женщин в Англии.
В 1528 году в Англии ужасная потливая горячка чуть не положила конец перипетиям личной жизни Генриха VIII. В середине июня заболела одна из фрейлин Анны Болейн, и Генрих, всегда боявшийся болезней, поспешно отправил Анну в Хивер, написав ей, что сомнения по поводу ее здоровья его «очень волнуют и пугают». Он закончил письмо словами «хотел бы держать тебя в руках, чтобы немного рассеять твои неразумные мысли», которые проливают свет на их взаимоотношения. Через пару дней Генрих узнал, что Анна все-таки заболела. «Самое мучительное известие, какое только могло прийти», – написал он теперь, добавив со столь же откровенной ясностью, что с радостью взял бы на себя «половину» ее болезни, лишь бы она выздоровела.
Однако уже в июле выздоровевшая Анна возвратилась ко двору, и вопрос по поводу планов Генриха на ее счет по-прежнему лежал на столе папы римского. Успех французов в Италии мог бы освободить папу от необходимости угождать императору, но в июне 1528 года Карл начал одерживать победы, и с этого момента страх папства перед армиями Карла в Италии будет определять решение вопроса о разводе Генриха. Тем не менее папа назначил своего представителя для изучения законности брака английского короля. Это был кардинал Кампеджио, в октябре 1528 года он прибыл в Англию.
Кампеджио отправился к Екатерине Арагонской и посоветовал ей удалиться в монастырь, рассчитывая на ее «благоразумие», и привел «пример королевы во Франции, которая поступила именно так и по-прежнему почитаема Господом и ее королевством»: речь шла о Жанне, первой жене Людовика. Это позволило бы Генриху, при некоторых подтасовках, снова вступить в брак, поскольку Екатерину можно было бы рассматривать как мертвую для мира, причем без последствий для законнорожденности ее дочери[47]. Однако Екатерина не потерпела такого отношения.
На следующий день она пришла к Генриху и потребовала, как и раньше, «беспристрастного» юридического (то есть независимого, не английского) рассмотрения дела. Через день она снова встретилась с Кампеджио. Полностью поглощенная последними событиями, она заявила, что «по совести говоря» ее брак со старшим братом Генриха принцем Артуром оставил ее такой же «нетронутой и неповрежденной, какой она была в тот день, когда покинула лоно матери», и пусть ее разорвут «на кусочки», но о