Как оказалось, сама разлука послужила укреплению привязанности между матерью и дочерью; ненависть к силам, которые разделили их, жесткое и несгибаемое отстаивание своих прав и своей веры станет отличительной чертой Марии. В игре королев не было прощения.
23«Урожденная француженка»
Англия, 1532–1535 гг.
В 1532 году Анна Болейн получила возможность применить другое оружие из своего арсенала. В политических, а также в религиозных целях она долгое время считала важным подчеркивать свои французские связи – тот факт, что она казалась, как сформулировал французский дипломат Ланселот де Карл, «урожденной француженкой». Действительно, в 1530 году имперский посол Шапюи написал, что именно от ее союза с Генрихом VIII «единственно зависит влияние и поддержка, которые французы имеют теперь при английском дворе».
К 1532 году альянс с Францией стал более широкой целью. В конце концов, именно французы являлись наиболее перспективными союзниками в давлении на папу, чтобы получить разрешение на развод короля. Фактический контроль за «Большим делом» Генриха теперь в основном находился в руках нового человека на политической сцене – Томаса Кромвеля. Поднявшись из праха своего прежнего господина Вулси, Кромвель стал членом Тайного совета в конце 1530 года. Теперь он будет руководить процессом, в результате которого уже весной сначала парламент, а потом духовенство согласятся утвердить Генриха единственным главой Английской церкви.
Однако в последних переговорах ключевую роль по-прежнему играла Анна. Когда французский посол де ла Поммерэ сопровождал английский двор в летней поездке по стране, совмещенной с охотой, король Генрих обсуждал с ним личные дела и «так старался мне угодить, будто я какая-то важная особа», – с гордостью докладывал де ла Поммерэ. Его часто оставляли «наедине» с Анной, которая по этому случаю подарила ему новый набор охотничьего снаряжения вместе с собакой.
Генрих VIII решил поспособствовать осуществлению цели англо-французского альянса, встретившись лично с братом-королем в Кале осенью. Анна придала этому плану дальнейшее развитие. Она горячий друг Франции, говорила она де ла Поммерэ, но многие советники Генриха занимают другую позицию. Разве не будет лучше, если она тоже приедет на встречу? Де ла Поммерэ согласился и написал Франциску I, что «следует предложить королю Генриху привезти с собой в Кале леди Анну», добавив, что «тогда король [Франциск] должен взять с собой в Булонь королеву Наваррскую».
Французский посланник сказал Шапюи, что услуги, оказанные Франции Анной Болейн, невозможно вознаградить. Однако вознаграждение поступило. Французская поддержка придала Анне (нетитулованному лицу) определенную степень авторитета. Возникло даже мнение, что она и Генрих могут пожениться в течение этой встречи в Кале, а король Франциск будет присутствовать на бракосочетании. Екатерина Арагонская, по словам Шапюи, очень опасалась такого развития событий, хотя Анна объявила, что желает, чтобы церемония прошла «в том месте, где королевы обычно вступают в брак и коронуются». Тем не менее слухи не прекращались. Уже когда поездка во Францию началась, венецианцы с уверенностью сообщали, что свадьба состоится в следующее воскресенье.
В сентябре Генрих заявил, что Екатерина Арагонская должна передать свои драгоценности, даже те, что привезла из Испании, чтобы украсить Анну для предстоящей встречи. Екатерина резко возразила, что «совесть ей не позволяет отдать драгоценности, чтобы украшать особу, которая является позором христианского мира», но если Генрих пришлет прямой приказ, то она подчинится. Анна получила украшения, а Шапюи доложил, что «леди», как он называл ее, также занимается покупкой дорогих платьев. 1 сентября Генрих пожаловал Анне титул маркизы Пембрук, чтобы поднять ее статус для будущей встречи. Сразу после (что не может быть простым совпадением) пришла ратификация договора Англии о взаимопомощи с Францией в случае какой-либо агрессии со стороны Габсбургов.
Разработанные планы предполагали, что Маргарите Наваррской придется принять сложное дипломатическое решение. Французская королева Элеонора, племянница Екатерины Арагонской, не собиралась принимать участие во встрече, и никто не рассчитывал, что она приедет. Однако в последний момент Маргарита тоже отказалась приезжать. Возможно, она приболела – дипломатичная отговорка – или, может быть, как говорилось в одном сообщении, она стала рассматривать Анну не как единомышленницу-реформатора, а как скандальную личность. Не исключено, что это решение не было полностью ее: хотя французские ученые-реформаторы считали, что их стране нужно встать на сторону Генриха и Анны, существовало и мощное противоположное мнение.
Шапюи доложил Карлу V, что Генрих VIII был «раздосадован тем, что не приедет мадам д’Алансон» и что Франциск предложил вместо нее привезти другую леди, которую могут сопровождать члены французского двора с более сомнительной репутацией. «Эти люди [Анна и Генрих] не в состоянии видеть бревна в собственном глазу, но хотят убрать соринку из глаз других», – едко добавил Шапюи[48].
Наверное, в конечном счете Маргарита Наваррская была больше королевой, чем реформатором. Анна с сожалением вспоминала, оглядываясь на два года назад: «была одна причина, почему так хотелось ее милости… так это компания королевы Наваррской, ведь с ней можно было обсудить больше вопросов, чем ставилось». Став королевой, Анна не забудет о своей задаче общаться с Маргаритой Наваррской; сама будет писать Маргарите, что «ее величайшее желание, вслед за желанием родить сына, снова увидеть вас».
Когда наступил октябрь, Анну Болейн приветствовали в Кале всяческими выражениями радости (и очень дорогим бриллиантом) Франциск и его придворные, приехавшие из Булони, где проходила основная часть встреч двух королей. Она, в конце концов, была знакома с этими людьми десяток лет назад. К тому же почти наверняка либо на этой встрече в Кале, либо на обратном пути, вынужденные сильным штормом ждать несколько дней после того, как закончились все формальности, Анна и Генрих VIII начали спать вместе. Наверное, Анна решила рискнуть: беременность заставит положить конец всем проволочкам.
Анна действительно была беременна к моменту, когда они с Генрихом тайно поженились в конце января 1533 года. В феврале Анна, явно намеренно, проболталась, публично пошутив о своем непреодолимом желании есть яблоки: пристрастие к конкретной еде было известным признаком приближающегося материнства. К концу месяца Шапюи распространил эту новость. Екатерину Арагонскую известили, что к ней больше не будут обращаться как к королеве, ее владения и доход серьезно сократятся. В Пасху за Анну молились как за королеву. В Нидерландах ходили слухи, что император с некоторыми английскими вельможами начнут войну за Екатерину; будут «помогать ей от одного сражения до другого… сохранить ее корону». Но кроме этого никто ничего не смог сделать.
Старый архиепископ Кентерберийский умер год назад, и 30 марта Томаса Кранмера рукоположили на это место. В апреле Акт об ограничении апелляций запретил обращения в Рим по всем вопросам, это означало, что судьба Екатерины теперь полностью находится в руках Генриха. 23 мая Кранмер использовал свою новую власть, чтобы объявить брак Генриха с Екатериной Арагонской недействительным, и через пять дней подтвердил бракосочетание Генриха и Анны Болейн.
1 июня Кранмер имел возможность короновать Анну в обдуманно блистательной публичной церемонии. Официальное вступление королевы в город замышлялось как вознесение Девы Марии на небеса. Так и получилось. Акцент на классическую, а также библейскую мифологию Анна, по всей вероятности, тоже углядела при французском дворе. Для процессии в Вестминстерское аббатство Анна оделась по французской моде и в белое; во главе шествия двигались слуги французского посла в синем бархате с белыми плюмажами. В докладе Шапюи, направленном в Нидерланды, заявлялось, что толпа не подавала признаков радости. Однако Анне на голову надели корону святого Эдуарда, которую до сего времени использовали только для коронования монархов.
«Королева Анна, когда ты выносишь нового сына королевской крови, для твоего народа наступит золотое время!» – объявляли на коронационных празднествах, и оба родителя, казалось, свято верили этому пророчеству. Однако 7 сентября, в три часа пополудни, Анна родила, а ребенок, ко всеобщему разочарованию, оказался девочкой, которую тем не менее назвали Елизаветой в честь матери короля (и матери Анны).
В официальной версии говорилось, что рождение здоровой дочери, несомненно, верный залог, что последует здоровый сын. Хотя рыцарский турнир, назначенный в честь появления принца, отменили, заранее напечатанные объявления разослали, заменив в них слово «принц» на «принцессу», а французский посол снова стал почетным гостем на великолепных крестинах.
Если бы Анна Болейн родила мальчика, ее статус был бы неоспорим; она бы победила. Однако с девочкой в колыбели за все по-прежнему требовалось сражаться.
Дочери, конечно, было достаточно, чтобы обеспечить неослабную враждебность Анны к другой матери и дочери, которые могут встать на ее с Елизаветой пути. Она приказала, чтобы дочь Екатерины Арагонской Мария не только вошла в свиту ее дочери Елизаветы, когда маленькой наследнице дали свой двор, но и если Мария будет настаивать на обращении к ней как к принцессе, то фрейлинам Елизаветы следовало бить ее по щекам, «потому что она окаянная незаконнорожденная».
Нет сомнений, что агрессия Анны частично исходила из страха. Говорили, будто Анна сказала: «Она моя смерть, а я ее». Несколько раз Анна предпринимала примирительные шаги в отношении Марии, которые всегда отвергались; эту позицию активно поддерживала Екатерина Арагонская. Вероятно, Генрих и Анна были правы, когда они оба, но по отдельности, приписывали характерную для Марии неуступчивость ее «неукротимой испанской крови».