Тем временем в Лондоне даже те члены Королевского совета, которые добивались возведения леди Джейн Грей на престол, начали испытывать «своего рода сожаление». 18 июля советники, управлявшие Тауэром, куда для безопасности поместили Джейн, передали крепость сторонникам королевы Марии, с облегчением отказавшись от политического курса, который они на самом деле никогда не одобряли. На следующий день в Лондоне Марию Тюдор объявили королевой, а 21 июля Джон Дадли – свекор Джейн Грей и человек, организовавший ее возведение на трон, – сам бросал в воздух головной убор и приветствовал верховную власть Марии. В Тауэре у леди Джейн забрали атрибуты власти.
Единокровная сестра Марии Елизавета Тюдор, находившаяся в Хатфилде, не принимала никакого участия в борьбе. Вместо этого она написала Марии свои поздравления. Выдвинуть собственные притязания на трон с ее стороны было бы и нереально, и неэтично. Если многие поддерживали Марию больше из гражданской лояльности, а не из приверженности католичеству, то многие протестанты могли последовать скорее за Джейн, чем за Елизаветой. Что еще важнее, по династическим правилам, которых придерживалась и сама Елизавета, трон на этот момент принадлежал Марии – так завещал их отец. Хотя Елизавета могла уже надеяться, что значительно более старшая по возрасту Мария не будет удерживать престол слишком долго.
Мария Тюдор торжественно вступила в Лондон 3 августа, облаченная в пурпурный бархат и атлас, как сообщил хронист того времени, «богато украшенная золотом и большими жемчужинами». Елизавета со своей свитой ехала сразу за ней. Было также «большое количество других дам», как знак того, что при женском правлении женщины, окружающие персону монарха, выйдут на более значительные позиции.
Даже в этот момент пол королевы Марии провоцировал разногласия. Некоторые советники Эдуарда VI предлагали отложить коронацию, пока парламент не подтвердит легитимность Марии. Англия не имела правящей королевы с саксонских времен. В 1135 году, когда внучка Вильгельма Завоевателя Матильда попыталась стать преемницей отца на троне, это вызвало многолетнюю гражданскую войну с ее двоюродным братом Стефаном. Матильда так и не была коронована, удовольствовавшись в итоге титулом «Госпожа англичан» и соглашением, что после смерти Стефана корона перейдет ее сыну, а не его. Идея, что женщины могут передавать свои права на трон, как Маргарита Бофорт передала их сыну Генриху VII, таким образом, была менее спорной, чем мысль, что они сами взойдут на престол.
Другие влиятельные женщины первой половины XVI века чаще становились регентшами, чем правящими королевами, и представление, что женщина в состоянии замещать (или влиять) на мужчину, было более привычным, чем идея, что она может править от собственного имени. Даже когда всего сто лет назад Маргарита Анжуйская попыталась управлять от лица своего недееспособного супруга, это встретили с шовинистическим ужасом.
Правление Изабеллы Кастильской создало прецедент, который, должно быть, постоянно присутствовал в сознании ее внучки Марии, однако четыре века после Матильды аристотелевская концепция общества как семьи, управляемой отцом, по-прежнему господствовала в большинстве западных обществ. Не существовало даже соответствующих языковых средств: слово «королева» означало «супруга короля»[59]. И Мария, и Елизавета – обе будут называть себя «правителями», а успешную женщину часто описывали как уже не полностью принадлежащую к женскому полу.
В эти сложные первые дни правления королевы Марии будет объявлено, что она имеет такую же власть, как и правитель мужского пола. Однако по сообщению нового имперского посла Симона Ренара, когда Мария собрала свой Тайный совет перед началом обширных коронационных торжеств, она опустилась перед ними на колени. «Она сказала, что вверяет им свои дела и саму себя…» Они были ошеломлены «такими смиренными речами, столь непохожими на все, что они когда-либо слышали». Непохожими на то, что они обычно слышали от ее отца, Великого Генриха, и даже его сына.
Как короновать королеву, с какими ритуалами и торжествами? Так же, как короновали короля, – почти так же. Церемониал взяли из обычного руководства для подобных церемоний Liber Regalis («Королевская книга»), но с необычными корректировками. Там, где король проскакал бы верхом по улицам в день перед коронацией, Марию Тюдор пронесли в паланкине. Женщины династии Тюдоров обычно собирали волосы лентой, а у Марии они были распущены, как были бы у королевы-консорта, в знак ее плодовитости. Мария желала вызвать мысль, что она замужем за своей страной.
Один из лордов замещал ее на церемонии посвящения пятнадцати новых рыцарей ордена Бани; для женщины было явно неуместно принимать участие в ритуалах омовения и одевания, знаменующих важную ступень в мужском рыцарстве. Когда на следующий день 1 октября Мария следовала в Вестминстерское аббатство, граф Арундел нес перед ней государственный меч; такой же воинский символ, что вызвал столько споров на коронации ее бабушки Изабеллы примерно 70 лет назад[60].
Церемониальное облачение Марии ничем особенно не отличалось от того, что надевали короли. Как все короли мужского пола, она преклонила колени в Вестминстерском аббатстве, ее миропомазали «по плечам, груди, лбу и вискам», короновали и вручили все церемониальные королевские регалии. При этом она лишь прикоснулась к шпорам, а не прикрепила их к задникам обуви, и когда ей вложили королевский скипетр в правую руку, в левой она также держала скипетр, увенчанный голубями, который обычно вручали королевам. Королева-консорт, в отличие от правящей королевы, традиционно исполняла умиротворяющую и заступническую роль.
Эта коронация изначально задумывалась как своего рода комплекс различных элементов не только потому, что короновали женщину. С религиозной точки зрения Мария Тюдор настроилась повернуть время вспять, в момент до того, как ее отец порвал с Римом, но потребуется определенный срок, чтобы ее перемены вступили в действие.
За евангелической проповедью, прочитанной перед собором Святого Павла на одной неделе, на следующей неделе последовала во всех отношениях католическая проповедь: католического проповедника пришлось с некоторыми затруднениями спасать от взбешенной толпы. 18 августа Мария выпустила прокламацию, что хотя она сама всегда будет верна религии, «которую, как знает Господь и мир, она исповедовала с младенчества», но «по доброте душевной и из милосердия Ее Высочество не собирается запрещать того же своим подданным, чтобы установить дальнейший порядок по общему согласию».
Никто, должно быть, не думал, что на этом дело остановится. На самом деле Мария сказала одному иностранцу, что она хочет восстановить власть святейшего престола, но об этом пока не следует говорить открыто. В августе она написала папе римскому, признаваясь, что у «Его Святейшества нет более любящей дочери, чем она».
Елизавета Тюдор впоследствии описывала отношения между королевой и страной как супружество. В случае с Марией медовый месяц закончился практически сразу, недолго сохранялась и общность интересов между сестрами. Имперский посланник Ренар вскоре докладывал, что Мария хочет исключить Елизавету из линии престолонаследия из-за ее «еретических убеждений, незаконнорожденности и свойств характера, которыми она похожа на свою мать». Анна Болейн «причинила много горя нашему королевству», и Мария была совершенно уверена, что дочь Анны принесет то же самое, «а главное, она может подражать матери в приверженности Франции». Королева Мария, отметил Ренар, «по-прежнему обижается за те раны, что нанесли королеве Екатерине, ее матери, интриги Анны Болейн».
Уже в сентябре 1553 года Елизавета посчитала необходимым сделать свой первый шаг. Попросив у сестры аудиенции, она говорила скорее о простом незнании, а не об отторжении католической веры, «потому что ее воспитывали в новом вероисповедании». Елизавета попросила дать ей наставников. Несколько дней спустя она посетила придворную часовню Марии, однако убедилась, что несколько присутствующих заметили ее нарочито «страдающее выражение лица». Очень скоро венецианский посланник заметил, что Мария стала обращаться с сестрой более враждебно. Когда парламент Марии Тюдор объявил брак ее родителей законным, снова открылись старые раны. Что же касается престолонаследия, то Мария, должно быть, рассчитывала на то, что вопрос разрешится естественным путем. Когда в декабре Елизавета покинула королевский двор, ее отсутствие, вероятно, было особенно желанным, поскольку ее сестра Мария готовилась выйти замуж.
Мария неоднократно заявляла, что она как частное лицо никогда не стремилась к замужеству, «а предпочитала закончить свои дни девственницей». Тем не менее Ренар на своей первой личной аудиенции сказал Марии, что его господин Карл V знает, что «значительную часть труда по управлению страной женщине выполнять сложно», и посоветовал ей побыстрее выбрать супруга. Однако вопрос о короле-консорте считался, не без оснований, одной из главных проблем для женщины-монарха.
Книга Бытия представляет эту ситуацию как часть наказания Евы: «и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Опасение состояло в том, что супруг правящей королевы будет господствовать не только над ней, но и над всей страной. Действительно, в предисловии к памфлету «Стакан правды» (A Glasse of the Truth) заявлялось, что, если женщина получит возможность править, «она не сможет продержаться у власти без мужа, который по Божьему закону должен быть ее наставником и главой, поэтому в итоге он и будет управлять королевством». Широко бытовало мнение, что Генрих VIII приложил руку к этому сочинению, чтобы обосновать развод с Екатериной Арагонской[61].
Мария Тюдор столкнулась с теми же доводами, которые впоследствии будут обсуждать по поводу исключительно болезненного вопроса о замужестве Елизаветы Тюдор: об опасности появления группир